Она сжала его руку в своих. Она коснулась губами гладкой загорелой щеки, поцеловала его. Он кивнул и улыбнулся.

Маргарет приказала спустить за борт ведро и достать морской воды. Она поставила ведро у ног капитана. Обмакнув руку в воду, она смочила ему голову, потом кисти рук и ступни. Она приложилась ухом к его шее, к его сердцу, потом к животу. Затем, левой рукой зачерпнув морской воды, она попросила капитана пиратов плюнуть в середину. Он послушался, и вода сразу стала светом, и свет стал пухом, а пух стал красной птицей с зеленым клювом, прокричавшей небу ее имя. Птица взлетела вверх, описала круг над грот-мачтой и, кружа, опустилась на правое плечо капитана.

— Береги ее, — сказала она капитану.

Так она исцелила и остальных болящих и утешила боль умирающего, давая каждому своего фамильяра:[7] одноглазого кота, рыбу, которая дышала воздухом, голубого альбатроса и серебристую змею.

Закончив, она повернулась к капитану:

— Теперь вы вернетесь на свой корабль, а мы продолжим наше плавание?

Капитан кивнул и улыбнулся:

— Конечно, мадам. Но дитя, что вы носите, вернется к нам. Когда она подрастет, мы не придем за ней, в том не будет нужды. Она найдет нас.

Маргарет моргнула, до крови прикусила губу и, не сказав ни слова, вернулась в трюм. И не показывалась оттуда, пока мы не причалили.


Братья, прибывшие ранее, встретили нас на причале и отвели во временные убежища, лепившиеся к скалам, словно лишайник. Мы знали, что новая церковь с прилегающими к ней монастырским зданием и школой еще не готовы. Однако царивший беспорядок стал ударом для всех, в особенности для бедного нашего брата аббата, пораженного зрелищем замшелых камней.

Брат-строитель пристыженно склонил голову.

— Здесь царят хаос и распад, — пробормотал он мне, когда аббат отошел. — Доски, даже прокаленные и выложенные на просушку на много дней, не высыхают, а прорастают грибами. Расчищенная и выжженная наголо земля через несколько часов дает новые ростки. Ключевые камни раскалываются под тяжестью лиан и сладостных тяжелых цветов, появившихся за одну ночь.

Аббат побеседовал с губернатором, и тот направил работников — свободных, кабальных и рабов — для помощи в строительстве. В скором времени у нас были не только церковь и монастырь, но и библиотека, переплетная, конюшни, погреба, винные склады и винокурня.

Я отчаянно надеялся, что Маргарет позволят остаться. Я надеялся, что аббат выстроит ей хижину у моря, чтобы она могла разбить там садик и шить одежду для братии. Конечно, она не могла. Аббат предоставил ей отдельное убежище, вынудив множество братьев тесниться вместе на узких нарах, но никто не роптал. К концу первого месяца, проведенного нами на острове, она скрылась не попрощавшись. Я видел, как она уходит по залитой восходящим солнцем дороге, перекинув через плечо узелок. Она шла с непокрытой головой, и волосы ее свободными косами падали ей на спину, завиваясь концами у самой земли. Я увидел ее и окликнул по имени. Она обернулась, помахала, но не сказала ни слова. Солнечный луч, осветив ее тонкий стан, открыл наконец то, к чему я был слеп до той поры. Ее чрево начало расти.


Габриэль родилась в огородике, отделявшем «веселый дом» от хижины, где жила и трудилась Маргарет. Хотя проститутки приютили ее как кухарку, огородницу и лекарку, вскоре стало ясно, что она принесла дар больший, чем от нее ждали. За время, что Маргарет была в тягости, сады вокруг «веселого дома» небывало расцвели. В них вырастали гуайявы величиной с младенца, ягоды рассыпались по лужайке, по каменным дорожкам и ступеням яркими красными брызгами, словно кровь, выплеснутая живым сердцем. Виноградные лозы, крепкие, как молодые деревца, змеями вились вверх по беленым стенам и распускали над крышей многоцветье лепестков, трепетавших на ветру, словно флаги.

Маргарет, когда ей пришел срок рожать, опустилась на колени у грядки с дынями кассаба и протянула маленькие ладони к светлому небу. И тотчас облачко бабочек осенило ее пальцы, ее вздымающиеся плечи, волну золотых волос, и дитя, дрыгнув ножками, нажало и выскользнуло в колыбельку из листьев, закачавших ее над гостеприимной землей.

Девицы из «веселого дома» видели это и рассказали всем. И все поверили.

После рождения дочери Маргарет собрала в ладони послед и схоронила его у корней дерева гуайявы. Девицы из «веселого дома» собрались вокруг нее, чтобы запеленать младенца и отнести молодую мать в постель, но Маргарет не далась им. Она перенесла дочь на то место, где зарыла послед.

— Видишь? — сказала она девочке. — Вот твой корень. Здесь. Здесь ты и останешься. Что бы ни думал себе капитан, ты не принадлежишь воде. Ты — дитя земли. И мое. А я здесь.

С этими словами она ушла в дом и стала нянчить младенца.


Месяц за месяцем аббат посылал в ее маленькую хижину вереницы монахов, чтобы уговорить ее окрестить дитя со сверкающими глазами. Хотя все, мне кажется, знали, что дитя было плодом той единственной (О! Всего одной!) ночи, когда Маргарет Белайн снизошла до любви ко мне, мы предпочитали верить, что это чудесное дитя — порождение молнии, моря и лекарской добродетели ее матери. И сбылось по вере нашей. Габриэль не была моей.

Она не соглашалась. Никакая вода, кроме воды ключа, бурлившего в миле от берега, не коснется ее дочери. Она не будет купаться в море. Она не глотнет и не коснется воды из иных рук, кроме рук ее матери.

— Она станет расти там, где ее корни, — говорила Маргарет, — и никогда не уплывет отсюда.

Вскоре из «веселого дома» выходили девицы, чтобы отогнать нас от нее. Все они с появлением Маргарет исполнились здоровья и красоты. Лица их посвежели, волосы стали густыми и блестящими, а все следы оспы или безумия, а у иных и того и другого сглаживались и пропадали. Более того, гости их, явившись в судорогах голода и похоти, уходили прочь насытившимися, успокоенными и живыми. И становились лучше — нежнее со своими женами, ласковее с детьми. Они чинили крышу церкви и размытую ливнями дорогу, принимали к себе в дом ближних своих, оказавшихся в беде. Они проживали долгую, здоровую и счастливую жизнь и умирали богатыми людьми.

Габриэль Белайн так и не окрестили, хотя во сне я часто видел, как, держа на руках сияющее дитя, вхожу по пояс в море. В сновидении я зачерпывал море правой рукой и выливал его воду на рыжие кудри девочки, которая была и моей, и не моей. В моих снах золотая птица, кружа, спускалась с неба, зависала на миг перед нами и целовала розовый бутон ее губ.

Когда Габриэль исполнилось шесть лет, она вышла из садика на дорогу и добралась до городской площади. В ее рыжих кудрях блестели ленточки и масло, и на ней было хорошенькое новое голубое платьице. Девицы из «веселого дома», из которых ни одна не выносила ребенка, нянчились с девочкой, балуя ее платьицами и шляпками, куклами и сластями. Хотя, по правде сказать, девочка не избаловалась, а лишь становилась милее и живее, и искорка в ней сверкала все ярче.

На дороге она увидела охромевшую в драке дворнягу — огромного пса ростом едва ли не с пони, с клочьями свалявшейся шерсти на широкой ощеренной морде. Пес прижался к звездной яблоне, скулил и скалил зубы. Габриэль подошла, подняла глаза к отягощенным плодами ветвям и протянула руку. Звездное яблоко, темное и гладкое, упало прямо ей в ладошку, и кожура, лопнув, уже выпустила сладкий сок. Девочка опустилась на колени перед псом.

— Ешь, — сказала она.

Пес съел яблоко. И тут же поднялся, совсем здоровый, ткнулся носом в плечо новой хозяйке, вежливо повилял хвостом и позволил ей взобраться к себе на спину.

Народ на рыночной площади останавливался поглазеть на хорошенькую малютку, восседающую верхом на собаке. Ее задарили сластями и фруктами и кусочками ткани — всем, что могло порадовать маленькую девочку. Она подъехала к лотку рыбника. Угрюмый старый рыбник с головой ушел в торговлю с таким же мрачным стариком-покупателем и не заметил Габриэль. Большой марлин,[8] совершенно мертвый, свисал через борт тележки, приоткрыв рот, словно силился вдохнуть. Габриэль, доброе дитя, склонилась к рыбе и поцеловала в разинутый рот. Рыбник, довольный тем, что выжал из покупателя больше золота, чем наторговал за всю неделю, опустил глаза и остолбенел, увидев, как рыбы в его рубленной топором телеге вдруг забились и запрыгали. Марлин подскочил, ловко шлепнул покупателя по морщинистой щеке и, упав на мощеную дорожку, извиваясь, запрыгал к пристани. Следом за ним принялись извиваться и подпрыгивать и другие рыбины, в стремлении к свободе сбившись в переливающуюся груду. Народ, столпившись вокруг рыбника, разевал рты и тыкал пальцами. Тот норовил ловить рыбин руками, но тщетно, а сети его остались дома, в шалаше на берегу моря, где их чинила его сварливая жена.