- Глянь-ка, сынок, - с горечью говорил Мартину старик отец, - в те поры, как нас было семь-десят, да еще старая бабка в придачу, на одной печи как-то умещались, а вот теперь места вдосталь, а по покоям ходить-то и некому. Помру я, кто останется? Вы оба на чужбине, Юзек на ксендза сподобился, Франек, моргнуть не успеешь, в Варшаве осядет.

Девки все пристроены, все хозяйками на своих подворьях. Да нет, я не жалуюсь, чего уж там, грех жаловаться, все слава Богу устроилось, все дети в люди вышли, живут не тужат, а только кто же на отцовском наделе-то останется? Кому земля перейдет? Не подумай, я тебя не уламываю, где уж тебе на пахо те хребтину-то гнуть, вон рученьки какие белые. А твоя жена...

- Антося тебе не понравилась? - вскинулся Мартин.

- С чего ты взял? Антося твоя - баба на славу, и собой хороша, и ласкова, и к нам с матерью с почтением, и за тобой ходит как за малым дитем, да ведь она тоже к земле не способная. Небось даже коровы не выдоит...

- Ясновельможная пани Пшилесская тоже коров не обхаживает.

- А тебе уже о шляхетстве мечтается? Так ведь у ясновельможного пана Пшилесского влуки, а у тебя только морги