"О нет, - упала духом Катриона. - Они все же дожидаются меня".

А ей так не хотелось, чтобы ее встречали. Сейчас Катриона не желала никого видеть. Только не в этом состоянии. Ей хотелось тихо и незаметно проскользнуть в свою комнату.

Войдя в прихожую, Катриона увидела мать, Клайда и Кэролайн, которая с побелевшим личиком, с широкими от страха глазами вцепилась в руку Катрионы и зашептала:

- Ах, мамочка, где ты была? Почему ты так долго?

Клайв одарил Катриону непроницаемым взглядом и отправился в направлении бара. Через несколько минут он вернулся со стаканом бренди и протянул его Катрионе. Мать сообщила новость:

- Он уехал после обеда. Он врезался в грузовик на Варминстер-роуд. Кэт, дорогая, мне так жаль...

Перед Катрионой возникло склоненное золотоволосое лицо Джонатана, в ушах зазвучал его голос, читающий "Короля колец":

- "Мне так жаль, дорогая..."

В то время как она пила шампанское и флиртовала с незнакомцем в Бишоп-парке...

- Мы не знали, как разыскать тебя. Ты уже ушла с приема.

- ..он лежал в луже крови.., разбился на Варминстер-роуд...

- Он сидел со мной весь день, мамочка. Он был таким добрым... Кэролайн заплакала.

- Час назад сэр Джонатан скончался, - мягко произнес Клайв.

Глава 3

"28 июля.

Где-то в районе Соноры, Мексика.

Дорогая Кэт, Прости за долгое молчание, но жизнь одновременно в двух странах создает свои трудности.

О Боже мой, бедный Джонатан, мне так жаль его.

Знаю, что это слабое утешение, но, возможно, тебе немного легче при мысли о том, что виновником катастрофы был водитель грузовика, что Джонатану просто страшно не повезло - он оказался не в том месте не в то время. И не обижайся, Кэт, но я не могу избавиться от мысли, что так оно, может быть, и к лучшему. Все чувствовали, что Джонатан давно уже был не тот, что прежде. Но ты должна помнить, что он искренне любил своих детей и, я думаю, по-своему зависел от тебя и любил тебя.

И кроме того, Кэт, то, что тебя не было в это время дома, ничего не значит, так что прекрати себя казнить и ставить себе это в вину. Даже если бы тебя застали в Малмсбери-Хаус, все равно это бы делу не помогло - ведь Джонатан так и не приходил в сознание.

Теперь у тебя есть Ши, похоже, предсказание воплощается в жизнь. Помнишь: "после тьмы настанет свет..." Приготовься к этому!"

Джесс заклеила конверт, надписала адрес и невидящим взглядом стала смотреть в окно.

Джесс думала о Катрионе - вдове, печалящейся сейчас в прохладной сочной зелени Барнхем-Парка. Бедная Катриона: несчастья преследовали ее одно за другим, хотя, возможно, здесь случилось и одно исключение.

- Я не думаю, что мы там нужны, - кричала в трубку телефона Гвиннет, прерываемая бесконечными срывами и треском на линии. - Кажется, Кэт встретила какого-то замечательного парня на свадьбе Арчи, и он будет ей прекрасной поддержкой. Да и не забывай, что там Эдна. Она-то в данном случае в своей стихии и возьмет на себя всю скучную рутину, связанную с похоронами.

Джесс и сама надеялась, что Ши - именно тот человек, который сейчас нужен Катрионе, и даже, возможно, подруга наконец встретила свое счастье. И вправду - сколько можно ждать? Если повезет, то отношения Катрионы с Маккормаком будут не такими бурными, как у Джесс с Рафаэлем.

Джесс снова возвращалась в Калифорнию, где искала успокоения, как только приходила к выводу, что чувства начинают выплескиваться через край.

Джесс любила Рафаэля. Она ощущала энергию и вдохновение, которые давал ей Мехико - город, где Джесс жила месяцами, но это была собственная территория Рафаэля, на которой Джесс в лучшем случае была лишь супругой. Здесь ей приходилось постоянно бороться за собственную индивидуальность. Даже секс для Джесс в последнее время начинал грозить напряжением и расстройством.

Жизнь в Мехико была наполнена непрекращающимся шумом, суетой и не оставляла возможности побыть с Рафаэлем наедине. Геррера, казалось, был знаком или находился в родственных отношениях практически со всеми жителями Мехико. Круг ближайших его родственников включал четырех сестер и трех братьев, звонивших, казалось, каждый день, так же как и сыновья Рафаэля: старший, двадцати шести лет, бизнесмен из Монтеррее, и младший студент-медик Гвадалахарского университета. И еще существовала Лурдес мать Рафаэля.

Лурдес обосновалась в доме Рафаэля как раз в тот день, когда туда переехала Джесс - накануне прошлого Рождества. Лурдес было за восемьдесят: миловидная женщина, совершенно не говорящая по-английски и такая же энергичная, как ее сын.

Джесс пришла в ужас:

- Нам не нужна дуэнья. Мы же не подростки.

Рафаэль пожал плечами.

- Я холостяк. Ты не можешь жить в моем доме одна.

Это невозможно.

- Кому какое дело? Да и кто узнает?

- Мне есть дело. Я не хочу, чтобы о тебе шла дурная молва. И в любом случае узнают все.

В это верилось с трудом. И Джесс собралась было протестовать, но один взгляд на исполненное решимости лицо Рафаэля дал понять, что любые протесты будут не только бесполезны, но и губительны для их отношений. Таков был один из парадоксов Мексики. Любой мог знать, что Джесс и Рафаэль любовники, но в кругу семьи разговоры на эту тему были запрещены. Доброе имя Джесс должно быть надежно защищено.

Двери спален, расположенных на третьем этаже, выходили в просторный холл. Спальня Рафаэля находилась в начале коридора, спальня Джесс - в конце, Лурдес почивала между ними.

- Мать спит очень крепко, - сообщил Рафаэль.

Однако несмотря на это, он приходил к Джесс только после того, как старушка уже видела десятый сон, а уходил, крадучись на цыпочках, раненько утром, задолго до того, как Лурдес проснется к утренней мессе.

Такой график изматывал и заставлял нервничать Джесс, в то время как Рафаэлю достаточно было трех часов сна в сутки, причем он мог крепко спать в любых условиях. Рафаэль работал по меньшей мере двенадцать часов в сутки, находя к тому же еще время для занятий языком, благотворительных мероприятий, званых обедов и вечеринок.

Жена Рафаэля умерла пятнадцать лет назад. Джесс предполагала, что возможной причиной ее кончины стало истощение.

Но вот подошло их первое Рождество. Уже через несколько дней Джесс почувствовала, что по горло сыта новыми звуками, образами и впечатлениями.

Широкая Реформа-авеню поражала обилием развешанных над головой разноцветных гирлянд, Санта-Клаусов, елок и ангелов, трубящих в золотые трубы. На улицах беспрерывно взрывались елочные хлопушки и звенели церковные колокола.

Джесс возили на лимузине от одного праздничного стола к другому, из одного большого дома в следующий, причем все апартаменты поражали Джесс своим богатством. Она всякий раз только изумленно охала, видя выложенные черным мрамором гостиные с фонтанами, где среди лилий плавали золотые рыбки и на всем лежало колониальное великолепие старинных дворцов. Джесс попадала из компании в компанию словоохотливых, богато одетых людей, пронзительно выкрикивавших ей приветствия, а затем обнимавших и целовавших ее, и все это на фоне непрекращающейся какофонии звуков: смех, вопли детей, громоподобное хлопанье винтов вертолетов, приземлявшихся прямо на лужайку и привозивших очередных высокопоставленных гостей из Куэрнаваки или Акапулько.

- Это никогда не кончится! - восклицала Джесс. - Как ты можешь жить в таких условиях?

Рафаэль отвечал лишь недоуменным взглядом.

Прожив в Мехико два месяца, похудев на десять фунтов и достаточно освоив испанский, чтобы объясниться с окружавшими ее людьми (хотя Рафаэль постоянно настаивал на том, чтобы Джесс говорила с ним только по-английски), Джесс решительно и твердо сняла в аренду комнату в старом доме беспорядочной застройки в Койакане, в десяти минутах езды на такси от города.

- Но почему? - обиженно допытывался Рафаэль. - Ты бы могла устроить студию и в моем доме.

- Нет уж. Спасибо.

В Койакане, слава Богу, не было телефона. Здесь Джесс была избавлена от всех непрошеных гостей: от сестер Рафаэля, от их элегантных подруг-полиглотов, покупавших свои наряды в Нью-Йорке и постоянно тянущих Джесс то за покупками в "Зона Роза", то на званые обеды, то на "Балет фольклорико", то еще куда-нибудь.

- Ты и в самом деле серьезно относишься к живописи, - удивился Рафаэль.

Джесс интенсивно начала работать.

Ее перегруженное воображение буквально взорвалось фонтаном образов.

Большие задымленные городские пейзажи, которые она рисовала, имели коричневый, шафрановый и каштановый оттенки с акцентом на слепяще-алый и аквамариновый.

В первый раз, когда Джесс позволила Рафаэлю посетить ее студию, он так громко и искренне выразил свое изумление, что эта реакция привела Джесс в ярость.