– Да, Мартин Янович. Товарищ Фролов меня вкратце информировал, – тихо произнес Кольцов.

– Мы намерены предложить вам такую работу, – спокойно сказал Лацис. Кольцов какое-то время сидел молча. Он – понял, что сегодня держит,

может быть, самый трудный в жизни экзамен. Ведь слова Лациса «мы должны, мы обязаны выстоять» обращены и к нему…

– Вы хотите что-то сказать? – Лацис в упор смотрел на Кольцова, и Па­вел не отвел глаз, спокойно произнес:

– Я военный человек и привык подчиняться приказам.

– Это не приказ, товарищ Кольцов. Это – предложение.

– Я рассматриваю его как приказ, – упрямо повторил Кольцов. – Приказ партии!

Лагун одобрительно улыбнулся.

– Все подробности обсудите с товарищем Фроловым. – Он коротко взгля­нул на часы, встал: – К сожалению, на три часа у меня назначена встреча, и уклониться от нее или перенести я никак не могу. Поэтому прошу изви­нить и желаю успеха! – Лацис проводил их до двери, еще раз крепко, по-дружески пожал Кольцову руку и повторил: – Да-да! Желаю успеха! Он сейчас для нас так важен, ваш успех!

После ухода гостей Лацис несколько минут стоял у окна. Нет, он не лю­бовался собором. Он собирался с мыслями: в три часа ему предстояло при­нимать иностранных журналистов…

Ровно в три – ни минутой раньше, ни минутой позже – Лацис сам вышел в приемную, где его дожидались из нетерпеливого любопытства приехавшие раньше назначенного времени корреспондент английской газеты «Таймс» Ко­лен и обозреватель французского еженедельника «Матэн» Жапризо. Несколько смущенные, – все-таки первые из газетчиков в самой Чека! – они последо­вали за Лацисом в кабинет. Обоих иностранцев кабинет председателя ВУЧК откровенно разочаровал: они ожидали увидеть нечто мрачное, нелюдимое, а увидели обыкновенную комнату с самым обыкновенным столом и стульями. И как всегда бывает при встрече с обыденным, привычным, все сомнения и страхи пропали, они почувствовали себя непринужденно и почти смело нас­только, что стали с нескрываемым любопытством разглядывать хозяина каби­нета.

Ничего в нем не было ни таинственного, ни устрашающего. Им даже нра­вилось, что обличьем и манерами он походил на людей их круга. Они оба не были новичками в своем деле, за долгие годы репортерского труда им при­ходилось интервьюировать недоступных премьер-министров и коронованных особ, выдающихся ученых и всемирно знаменитых писателей, удачливых ко­миссаров полиции и не менее удачливых преступников, так что ранги и ти­тулы, равно как самые блестящие, так и рожденные скандальными сенсация­ми, уже давно перестали быть предметом их репортерского поклонения или трепета.

Но эта встреча была совершенно иного рода. Она обещала небывалую сен­сацию.

Прежде всего впечатляло само учреждение-Чека, о которой по страницам западных газет катилась зловещая молва. А человек, с которым предстояло им беседовать, стоял во главе этой железной организации здесь, на Украи­не, и, следовательно, был наделен, по привычному разумению журналистов, неограниченной властью над тысячами людских жизней.

И вместе с тем эта власть каждый день могла рухнуть. Колен и Жапризо немало поколесили по этой взбудораженной стране, правда, на фронт они – так и не сумели попасть, но и того, что удалось им повидать, было пре­достаточно для твердого приговора: наспех сколоченная республика больше­виков обречена. Она вся – во власти разрухи и бесхозяйственности. И бе­зусловно, в самое ближайшее время рухнет. Гибнущей, по их представлению, новой русской государственности могло помочь лишь животворное экономи­ческое влияние с Запада. Но журналисты твердо знали, что никакой помощи, даже мизерной, не будет.

Как же в этой обстановке поведет себя главный чекист всей Украины? Разумеется, профессиональная деликатность, журналистская этика не позво­лили господам журналистам включить в круг своих вопросов прямой: на что вы, большевики, надеетесь? А так хотелось спросить! Задать вопрос и пос­мотреть, как будет реагировать этот неприступный чекист. И в то же время они рассчитывали, что их проницательная опытность, несомненно, поможет им найти в любом ответе Лациса интересующий их смысл. Затем, придав это­му ответу нужную форму, они подадут его как сенсацию. Важно, чтобы Лацис много говорил. Надо так построить беседу, чтоб главный чекист разоткро­венничался – тут его можно и подловить.

Но первой неожиданностью для них была внешность Лациса, его манера держаться, вести беседу – в общем, весь облик и линия поведения этого человека. О да, конечно, они не верили тем своим не в меру впечатли­тельным и нервным коллегам, которые представляли чекистов эдакими людое­дами, дикарями в кожаных куртках и с заряженными наганами в руках. Одна­ко они ожидали увидеть человека, в котором его происхождение из низов не сможет нивелировать никакой высокий ранг. А тут все иное – внешность Ла­циса никак не вписывалась в этот предварительный портрет. Тонкий мужест­венный профиль, выказывающий в Лацисе умный и сильный характер. И глаза тоже поразили господ журналистов: чего в них было больше – спокойствия, ироничной насмешливости, уверенной основательности? Такой человек, судя по всему, стремится видеть вещи такими, каковы они есть в действи­тельности, а не такими, какими хотелось бы ему их видеть.

Лацис, как надлежало хозяину, первым нарушил почтительное молчание журналистов. И к тому же заговорил с журналистами по-английски:

– Как себя чувствуете у нас, господа?

– О, мосье, хорошо! – заулыбался Жапризо. – Мы увезем самые теплые воспоминания.

– И неплохой материал для своих газет. Не правда ли? – в свою очередь улыбнулся Лацис.

– Объективный, – корректно вставил Колен, а про себя подумал: «Похо­же, что чекист берет инициативу в свои руки. Не мы его интервьюируем, а он нас!»

Лацис остро посмотрел на Колена, лицо его посуровело.

– На страницах вашей газеты последнее время печатается особенно много небылиц о Советской России. Недавно в одном из номеров я прочитал даже, что русский народ ждет не дождется, чтобы его поскорей завоевала Англия.

Колен сидел подтянутый, сдержанный и не без ехидцы заметил, смело глядя на правоверного чекиста:

– Мистер Лацис, это пишут русские.

– Кого вы имеете в виду? – быстро спросил Лацис.

– За границей сейчас много русских. Очень много. А у нас печать – де­мократическая. Вот и пишут…

– Вот вы о ком… Но, господа, вы ведь понимаете, что эти русские, равно как и воюющие в армиях Деникина и Колчака, давно потеряли право говорить от имени русского народа, став наемниками у вас, иностранцев: у англичан, французов, американцев… Ведь победи вы, никакой «единой, не­делимой России» не будет. – Лацис с усмешкой посмотрел на Колена: – Для вас, я полагаю, не является секретом конвенция о размежевании зон влия­ния между союзниками. По этому документу в английскую сферу входят Кав­каз, Кубань, Дон… – Лацис перевел взгляд на Жапризо, торопливо писав­шего в блокноте – А во французскую включены Крым, Бессарабия, Украина. Я не говорю уже о землях, на которые зарится Япония, и о претензиях Амери­ки.

В кабинете воцарилась тишина. Ее нарушил Жапризо:

– Господин Лацис, позвольте задать несколько вопросов?

– Пожалуйста. – В голосе Лациса прозвучали насмешливые нотки.

– Правильно я понял, что всех, бежавших за границу, вы расцениваете как ваших врагов? – Жапризо казалось, что этим вопросом он поставил Ла­цису ловушку.

– Нет, конечно! Я убежден в том, что среди русской эмиграции в Париже и Лондоне есть порядочные, честные люди, хотя и не разделяющие идей большевиков, – сдержанно и спокойно ответил Лацис, все более отчуждаясь от своих собеседников.

– Идея большевизма создать государство рабочих и крестьян… – убеж­денно начал было француз.

– Оно уже создано, господин Жапризо. Вы две недели вояжируете по тер­ритории первого в мире рабоче-крестьянского государства! – жестко прер­вал его Лацис.

– Простите за неточность. Тогда я сформулирую вопрос проще. Как в ва­шем государстве рабочих и крестьян относятся к дворянству?

«Ну, уж на этот крючок он должен обязательно попасться», – лукаво по­думал француз.

– Пушкин и Толстой были дворянами. Смешно не понимать значения пере­довой части дворянства в истории русской культуры и в истории революци­онного движения. Тогда нужно отказаться от Радищева, от декабристов. – Лацис внимательно посмотрел на журналиста. – Но, задавая этот вопрос, мне кажется, вы имели в виду другое. У вас там кричат, что мы репресси­руем всех, власть имущих в прошлом, что в застенках Чека томятся лица, виновные лишь в том, что они родовитого происхождения. Ваши газеты взы­вают к спасению этих жертв большевистского террора.