«Войдешь в дом, будут проблемы…»

Слова. Голос. Взгляд.

Мурашки все еще носятся по коже. На пороге всем телом содрогаюсь, аж мышцы сводит.

Зачем он так сказал?

Влетев в дом, захлопываю дверь и приваливаюсь к ней спиной. Прикрыв глаза, прижимаю к груди ладони.

– Маруся?

Папа застигает меня врасплох. На всплеске эмоций едва не верещу.

– Блин! Черт! Пап! Испугал!

– Что такое? – вздернув брови, неожиданно смеется. – Кукуруза?

– Ох, перестань меня так называть!

Взмахиваю руками, не зная, как еще справиться с переизбытком всего, что теснится в груди. Фонтанирую на ровном месте.

Пипец…

– Кого-то ты мне сейчас напоминаешь. Очень сильно.

– Кого?

– Потом расскажу, – загадочным и самодовольным тоном выдает он.

– Ох, папа!!!

– И каков ответ дал Ярослав? – продолжает забавляться.

– Откуда ты знаешь, что я с ним разговаривала?

– Хм, наверное, у тебя это на лице написано.

– Очень смешно, – фыркаю и проталкиваюсь в сторону кухни.

Бросившись к холодильнику, достаю кусок свинины. Если замариную сейчас, успеет напитаться.

Приправы, чеснок… Что еще?

– Вижу, что согласился, – продолжает размышлять папа.

– Как понял?

– Ты ринулась готовить ужин.

– Я… Я и так часто готовлю, – почему-то хочется оправдаться. – Ну, не встречать же его за пустым столом.

– Конечно, – соглашается крайне спокойно.

Скрещивает руки на груди, да так и замирает. Внимательно наблюдает за тем, как я делаю надрезы в вырезке, шпигую ее и натираю специями. Мягкая улыбка с лица не сходит, но глаза выдают напряжение.

А во мне и без того все еще бушуют эмоции. Закончив с мясом, вымываю руки и, упершись бедрами в столешницу, поднимаю на него взгляд.

– Что?

Не привыкла ходить кругами. Обычно с папой все в открытую обсуждаем. Хотя сегодня… Мне не хочется делиться.

– Все нормально?

– Да. Прекрасно!

– Ты довольна?

– Да, – этого скрывать не стану. – Он разговаривал со мной. Ну, почти… Пару предложений выбила, – смеюсь, потому что папа тоже смеется. Только грудь так сильно стискивает, понимаю, что вот-вот разрыдаюсь. – Он… – голос срывается.

И я сдаюсь. Быстро пересекаю кухню. Папа с готовностью встречает и прижимает меня к груди. Ласково гладит по голове.

– Ш-ш-ш, принцесса, – шепчет, потому как я уже плачу.

– Я… Я так счастлива… Только от того, что он вернулся! Только от этого! – никак не могу перемолоть все эти эмоции вхолостую. – Почему ты молчишь? Волнуешься? Ты же на него не злишься?

– Волнуюсь, да, – вздыхает, крепче стискивая. – Не злюсь.

На самом деле я знаю, чего ему это стоит.

– Простил? – уверена, что понимает, о чем спрашиваю. Это не связано напрямую с бункером. За то, что Яр позвал меня туда, никто «собак» на него не навешивал. В том, что застряли там, мы оба виноваты. – Простил?

Чувствую, как папин подбородок трется об мою макушку – кивает.

– Кому-то другому бы не простил.

– Знаю, – шепчу, не скрывая облегчения. – Не волнуйся. Больше мы не раним друг друга. Все под контролем.

Под контролем? Относительно этого никакой убежденности не испытываю. Да Боже, я внаглую вру! Когда такое было? Просто… Больше не хочу слушать предостережения. От них я тоже устала!

Еще вчера думала, что смогу держать разумную дистанцию… Это решение жгло меня полночи. Еще острее распалилось после утренней встречи. А только что оно прямо внутри меня взорвалось, зафонило безумным эхом и осыпалось пеплом.

В прошлом я прислушивалась к мнению специалистов. Оттолкнула Яра по чужим подсказкам. Возможно, они и были правильными… Только к чему это нас в итоге привело?

Обещаю себе быть осторожной. На этом все.

Я успокаиваюсь, и папа уходит в кабинет. Время мчится, стремительно приближаясь к условному часу. Если Яр не уточнял, значит, помнит, во сколько мы обычно ужинаем. А я, по всей видимости, не успеваю. И начинаю паниковать.

– Привет, цветочек, – восклицает мама с порога, сотрясая яркими пакетами. Навьючена ими от и до. Снова половину торгового центра скупила. – Ужин готовишь?

– Да. Уже отправляю мясо в духовку.

– А папа где?

– У него какие-то срочные переговоры.

– Ну вот… Как всегда! Даже дома покоя нет.

– Обещал не задерживаться.

– Посмотрим… Тебе помочь с чем-то? Я только пакеты унесу...

– Давай. Я займусь гарниром, а ты – салатом.

– Ты взволнована, или мне кажется? Мне кажется, да? Нет, мы кого-то ждем? – мама прямая, как дуга ортодонтия.

Медленно перевожу дыхание и как можно спокойнее сообщаю:

– Папа пригласил Яра.

Первой реакцией мамы является осуждающее поцокивание языком.

– Мм-м, пригласил все-таки, – говорит ровным тоном. – Ну, хорошо.

У нее иногда появляется такое выражение лица… Я называю его «кровожадный прищур». Вот сейчас как раз такое выдает.

– Уф, мам… Ты только не вздумай ничего такого говорить.

– Нет, конечно. Не собиралась.

Вроде как обещает, но я все же…

– Знаю, я – твой ребенок, – приправляю тон умоляющим взглядом. – Но, если по-честному, я его сильнее ранила.

– Куда уж… – качает головой и глаза закатывает. – Нет, вы оба хороши! Вот да! Оба!

Завидев, что она намеревается сбросить пакеты и развить тему, спешно машу руками, чтобы поторопить ее.

– Все, иди, иди! И возвращайся быстрее. А то не успеем, – не могу скрыть волнение.

– Успеем, – заверяет, прежде чем выйти. – Главное, не впадать в истерику. Она еще никому не помогала.

Мы действительно справляемся вовремя. Приходится даже ждать. Чтобы не отбивать чечетку нетерпения перед родителями, прячусь в ванной. Умываюсь холодной водой. Придирчиво оцениваю отражение в зеркале.

Вроде все нормально. Правда, бледновата.

Черт…

Пощипываю щеки, в надежде возродить румянец, как вдруг, словно бы неожиданно, слышу хлопок входной дверь. Следом за этим характерным гулким звуком из холла доносятся голоса.

Тело тотчас охватывает дрожь.

Я смогу. Я справлюсь.

Долго настраиваться, растягивая волнение как агонию, смысла не вижу. Поэтому решительно дергаю ручку и выхожу.

Дойти не успеваю. Яр оборачивается, и мы оба, словно по чьей-то невидимой команде, замираем. Лишь взглядами друг друга меряем. С головы до ног и обратно.

Боже…

В моем теле каждый нерв вспыхивает. Я искрю. Действую ли я на него так же? Хоть отдаленно? Кажется, все еще так и есть… Или он на всех теперь так смотрит?

Стану ли я утверждать, что знаю его и могу доверять тому, что вижу?

К сожалению, нет.

Выглядывает мама и зовет всех к столу, напоминая, что ужин остывает.

Да, ужин… Просто ужин…

Ярик отступает, пропуская вперед папу, и кивком поторапливает меня. Иду, стараясь выглядеть уравновешенной. Но стоит поравняться, резко и громко вздыхаю, потому как он вдруг, будто бы невзначай, сдвигается, провоцируя неминуемый контакт между нами. Я чиркаю бедром его пах.

Щеки опаливает жар. Роняю взгляд вниз и не могу заставить себя его поднять, даже пару минут спустя, когда садимся, наконец, за стол.

Он сделал это намеренно?

Нет, не думаю. Зачем ему?

«Войдешь в дом, будут проблемы…»

Нет, он бы не стал, потому что явно настроен избегать меня. Это я… Хочу пробиться ему обратно в душу.

Эта мысль не то чтобы шокирует… Я ведь знаю, о чем мечтаю. Меня потрясает то, что я не просто этого хочу. Я собираюсь это сделать.

Боже…

Резко поднимаю взгляд, веду им через стол и в тот же миг встречаюсь глазами с Градским.

Он прищуривается. Я незаметно вздыхаю и продолжаю смотреть.

Впусти меня…

Боже, что я творю? Только остановиться уже не могу.

6

Ярослав

Красиво ты вошла, черт возьми…

Взглядом в душу врывается. Маньячка, вашу мать. Что ей, блядь, надо? Нет, я, конечно, тоже хорош. Черт дернул снова к ней приблизиться. Если бы не идущий впереди папа Тит, еще бы и руками поймал. И не факт, что без глупостей закончил бы.

Откатывает во времени. Сидим с Марусей как когда-то, за тем же столом, точно друг напротив друга. Броню сифонит. Я будто прежний – безбашенный, жадный, агрессивный. Взгляд от нее отвести не могу. Вдруг думаю о том, что все еще помню, как она дышит, когда возбуждается. Только скажите, на хрена мне эта информация сейчас?

Пока осознаю, что пора бы вкручивать аварийные заглушки, под брюками уже полный размах случается. Башня в небо, твою мать.

Нормально. Выдыхай.

Просто день палкостояния. Просто надо потрахаться.

Хм, блядь…

Да, черт возьми, мне жизненно необходимо как можно скорее спустить пар. Титова лишь косвенный раздражитель. Неравный бой, черт возьми, потому как я уверен, что в столь запущенном состоянии у меня и на половинку папайи поднимется.

Сердце гулко качает кровь. Расстроенным эхом в ушах фонит. Полжизни привыкал к тому, что вот так, на ходу, только взглянув на святошу, могу возбудиться. Потом, кажется, столько же – отвыкал. А теперь что?