Кружок, к которому присоединился Оливеро, обсуждал категорию Времени. Вообще-то такие вопросы мало интересовали здешних мудрецов. Оно и понятно: ведь в стране, где нет небесных тел, нет смены дня и ночи, не существует времен года, понимание времени не может быть глубоким. Жителям подземного мира, например, не приходило в голову измерять течение времени, да у них инструментов таких не было: ни часов, ни календарей. И все же они не могли не замечать, что вокруг постоянно что-то меняется: в гротах стекает по стенам вода, ручьи бегут в определенную сторону, человеческое тело стареет, да и сам процесс окаменения тоже свидетельствует о переменах. Эти и другие явления нельзя оставлять без внимания. Здешние философы исходили из предположения о конечности времени. В качестве аргумента они указывали на твердость и нерушимость окружавших их каменных пород и сравнивали их застывшую монолитную толщу, заполнявшую собой все и вся, с относительно небольшим числом предметов, подверженных изменениям. С кристаллизацией последней частицы органической жизни исчезнет и ощущение времени. Время — это способность изменяться, повторяли они, это знак конечности нашей природы.

Когда-то давно, еще на земле, Оливеро познакомился с концепцией времени как субстанции, не зависимой от опыта, чистой формы, существующей вне любых конкретных событий и явлений. Он попытался осторожно изложить ее своим собеседникам. Однако такая линия рассуждений оказалась выше их понимания. Тогда он попробовал зайти с другой стороны: посмотреть на понятие времени с более широкой точки зрения, нежели их настоящий опыт. Мы же не знаем, развивал он свою мысль, насколько далеко простираются скалы. Кто знает? Может, в толще каменных пород есть пустоты, да и вся каменная масса, возможно, «плавает» в какой-то гигантской пустоте. Если так, то в ней должен происходить бесконечный процесс изменения, а это значит, что время реально и бесконечно.

Мысль о тверди, плавающей в пространстве, вызвала у его собеседников смех: такое представление противоречило закону о свойстве твердых тел падать с высоты и тонуть в воде. Да, они допускали возможность существования во вселенной каких-то пустот: собственно, появление у них Оливеро служит тому подтверждением. Но нарисованная им картина бесконечного пространства, откуда он якобы пришел, показалась им безудержной фантазией. Вообразить пространство, не замкнутое со всех сторон скалами, было им не под силу.

Оливеро решил больше не показывать свое превосходство в знаниях. Все равно выше головы не прыгнешь: собеседники готовы воспринимать его слова только до определенного предела. В его свидетельствах они видели не больше смысла, чем в каком-то сказочном сне. Сновидение, может, и настоящее, но очень уж необычное. Вскоре и сам Оливеро начал сомневаться в реальности своего прошлого опыта. Снова его потянуло к Витэн, — хотелось убедиться, что прошлое было правдой. Но она, похоже, навсегда от него отдалилась, да и если уж на то пошло, уверовала, что весь ее земной путь был сплошным кошмаром, который привиделся ей, когда, сбившись с пути и обессилев от долгих блужданий, она лежала в забытьи в одной из дальних пещер.

Старший в их группе решил, что Оливеро не знает основных принципов мироздания, и с разрешения трех других собеседников взялся коротко ему их объяснить. Центральное понятие, начал он, отправная точка в их рассуждениях, — это представление о Порядке, противоположном Беспорядку. Порядок, в его понимании, это не абстрактная категория неопределенного свойства, но вполне материальная субстанция: это окружающая их и заполняющая пространство каменная масса. Беспорядок же — это пустота. Существует лишь Порядок — Беспорядка нет и не может быть. Все другие догматы о природе мироздания были производными этой стержневой идеи. Например, невозможно вообразить, что у Порядка есть начало или конец. Или еще: из Беспорядка нельзя создать Порядок и, наоборот, Порядок невозможно превратить в Беспорядок. Ибо того, что не является Порядком, не существует. Порядок един для всей вселенной. Он неделим, ибо един везде, и нет такой силы, которая была бы способна его разрушить. Порядок статичен, неизменен и в каждой точке равен самому себе. У вселенной нет центра, но каждая точка мироздания являет собой суть Порядка. Мысль есть не что иное, как Порядок, ибо она есть воплощение мысли о Порядке. Любая другая мысль такой не является — она, по определению, абсурдна. Корень любого Беспорядка — это чувства: производные нашего тела, они создают иллюзию индивидуальности. Единственно верное чувственное восприятие — то, что являет нам в каждой детали неизменный Порядок; все другие способы восприятия, убеждающие нас в многообразии явлений, процессах творения, разрушения и изменений, плодят ощущения Беспорядка и являются причиной всех зол.

Выслушав старшего и признав убедительность и стройность изложенной философии, Оливеро, тем не менее, рискнул предположить, что самые понятия Порядка и Беспорядка можно рассматривать как полярные противоположности, вкупе составляющие единое гармоническое целое. Он также высказал мысль о том, что данная противоположность лежит, возможно, в основе мироздания как некий основополагающий принцип, объединяющий пространство и пустоту, мрак и свет, притяжение и отторжение, жизнь и смерть. Он довольно сбивчиво изложил эту точку зрения, поскольку многие образы, привычные для него самого, ничего не значили для его собеседников: например, они не знали, что такое тьма, ведь они-то всегда жили при свете. Поэтому в ответ они только посмеялись над ним, сказав, что это величайшая ересь — предположить необходимость Беспорядка. Подав знак остановиться, старший подвел их к краю галереи и показал на бассейн внизу. Как всегда, над горячим источником висело легкое облачко пара — от дуновения ветерка, гулявшего по пещерам, оно слегка двигалось то влево, то вправо. Наша жизнь, продолжал старший, подобна этому облачку теплого пара: поднимается оно от земли, плавает в воздухе, потом, столкнувшись с более холодной поверхностью скалы, оседает, превращаясь в водяные капли. Вода, в свою очередь, изменяет форму, отвердевая на толще камня. Все когда-нибудь отвердевает: таков закон вселенной.

Выражение «закон вселенной» в устах здешних мудрецов было ближе всего к нашему понятию Бога. Огня они не знали, изменчивости погоды тоже; гром, молния и другие природные катаклизмы поднебесного мира их не беспокоили, и поэтому инстинктивного страха в них не было. Вселенную они воспринимали как инертную массу: если она и проявляла активность, то лишь посредством постепенного и неотвратимого торжества порядка над хаосом. Это был один народ, он говорил на одном языке, не знал ни языковых, ни географических барьеров, — зачем ему взывать к помощи сверхъестественных сил? Приносить жертву, чтоб умилостивить бога, смягчить его гнев, — такое попросту не приходило в голову жителям подземного мира, ведь они не представляли вселенную в образе человеческого существа, наделенного характером или страстями. Да они, скорей всего, сочли бы такое уподобление кощунством. Единственное, в чем они допускали вмешательство посторонней силы, это представление о прекрасном. Возможно, не совсем корректно говорить в этой связи о красоте, поскольку их эстетическая система не сводилась к понятию прекрасного в нашем понимании этого слова. В их мире существовало лишь два вида искусства — музыка и создание кристаллов, да и те можно назвать искусством с большой натяжкой. Мы видели, что музыка для них была математической задачкой: произвести из данного набора нот все мыслимые сочетания, а это, согласитесь, скорее упражнение на развитие математической памяти, нежели искусство как таковое. Иное дело — созерцание кристаллов: суть его заключалась в чувственном наслаждении, какое человек испытывал при виде нарушений естественной гармонии, привнесенных мастером, но отнюдь не в изучении систем кристаллографии — хотя одно другому не мешало. Под нажимом Оливеро, настоявшего на обсуждении именно данного вопроса, старший признал, что это самая сложная проблема в их философии. Единственный тип абсолютной красоты, который они признавали как вечный и независимый от преходящего, — это порядок мироздания, воплощенный в структуре естественных кристаллов. В истинности этого положения никто не сомневался. Однако, издревле люди наслаждались созданием форм, которые, не будучи точным подражанием кристаллическим образованиям, тем не менее имели с ними много общего. Здешние мудрецы так объясняли это противоречие: естественные формы — предмет интеллектуального созерцания, а объектом чувственного наслаждения являются искусственные отклонения от нормы. Разумеется, и здесь есть свои пределы: не всякое произвольное нарушение нормы автоматически означает создание прекрасного артефакта. И все же истинное наслаждение можно получить лишь благодаря отклонению, причем существенному, от абсолютной нормы. Да, в природе таких образцов не существует, но человеку доставляет удовольствие воображать, будто они есть.