Герберт Рид
ЗЕЛЕНОЕ ДИТЯ

Изображение к книге Зеленое дитя

…Бывший диктатор, которого «зеленое дитя» заманило под воду в верховьях реки, за мельницей, ждет своего часа глубоко под землей, в таинственной стране, не похожей ни на одну державу мира. Он остался один в своем кристальном гроте и ждет, не дождется, когда же придет смерть и наступит долгожданное окаменение. Все привычные людские заботы, страсти, волнения, страхи, грехи отступили, — отпало все то, что ему раньше никак не удавалось вытравить ни у себя в республике, ни в собственной душе. Им владеет одно-единственное желание: смириться, стать камнем, превратиться в кристалл, обрести законченность образа, — какого еще торжества желать после этого человеку?

…На мой взгляд, «Зеленое дитя» Рида — его единственный роман стоит в одном ряду с великими поэмами XX века.

Из статьи 1947 г. и «Личного предисловия» Грэма Грина к книге Герберта Рида «Противоречивый опыт: автобиография» (1972 г.)


…Среди английских писателей мало универсалов, подобных Риду, — я, во всяком случае, таких не знаю. Мало кто так же глубоко, как он, вникал в разнообразные вопросы своего времени. И, пожалуй, никто, кроме него, не дал столь исчерпывающего истолкования — в критике и собственном творчестве — того направления, которое мы сегодня в ретроспективе называем модернизмом.

Из книги Джорджа Вудкока «Герберт Рид: поток и истоки» (1972 г.)


Книга Рида «Познавать через искусство» «изменила самые основы нашей образовательной системы», «исподволь… способствовала появлению многих талантливых художников, благодаря которым современное английское искусство перестало быть островным, „местечковым“».

Из выступления Генри Мура на Би-Би-Си (12 июня 1968 г.)


Post Factum


Изображение к книге Зеленое дитя

Terra Incognita
Герберта Рида

Литературно-биографический очерк

Грэм Грин вспоминает, как он, начинающий писатель, познакомился с Гербертом Ридом: «В молодости Т. С. Элиот и Герберт Рид были моими кумирами (они значили для меня больше, чем Джойс и… Паунд…). Сам я никогда не набрался бы смелости приблизиться к Элиоту или Риду. Какое им дело до зеленого, никому не известного романиста? И то, что я не помню точную дату своего знакомства с Ридом, это, конечно, перст судьбы: помню лишь, что я страшно возгордился, изумился и слегка напугался, получив от него письмо с приглашением пожаловать к нему на обед. „Будет Элиот — больше никого, все очень скромно“. Для меня это было все равно, что получить приглашение от Колриджа: „Будет Вордсворт — больше никого…“.»

Для русского читателя, хорошо знакомого с Грэмом Грином — романистом, сценаристом, автором «Тихого американца» и «Нашего человека в Гаване», буквально от корки до корки переведенного (заметьте, совершенно заслуженно) в советское время и изданного стотысячными тиражами, — в этих воспоминаниях скрыта загадка: кто такой Герберт Рид? И почему Грэм Грин явно с чувством пиетета сравнивает его с Сэмюэлем Колриджем — великим английским романтиком, автором «Сказания о старом мореходе» и «Кубла Хана», «мозговым центром» английской школы романтизма?

Увы, подавляющему большинству русских читателей имя Герберта Рида ни о чем не говорит. Его никогда не переводили в России. Если продолжить гриновское сравнение, — мы не знаем о существовании Колриджа XX века. Настораживает, правда? С нашей «тоской по мировой культуре» странно натолкнуться на это белое пятно на воображаемой карте.

Если воспользоваться сравнением другого знаменитого англичанина, — каждый человек — это остров, и, с его утратой, меньше становится Европа, то получается, что, не переведя в свое время Герберта Рида, мы потеряли все на той же умозрительной карте мировой культуры XX века то ли остров, то ли мыс, — во всяком случае, какую-то неведомую землю с условным названием «Герберт Рид», которая у англичан не только значится на карте, но имеет четкие координаты и контуры.

Дальше — больше. Если открыть европейскую историю I мировой войны и найти в ней главу «Поколение английских писателей и поэтов, участвовавших в боевых действиях на Западном фронте», то среди более или менее известных нам Ричарда Олдингтона, Руперта Брука, Зигфрида Сэссуна, Т. Э. Хьюма, Генри Мура, Уиндема Льюиса, а теперь и Форда Мэдокса Форда, мы найдем и славное имя Герберта Рида, воевавшего на Сомме в 1918 году. Однако аналогичная страница русской истории об английских деятелях культуры, прошедших через испытания I мировой войны и получивших у нас столь любимый ярлычок «потерянного поколения», ничего о Герберте Риде не сообщает. И здесь — пустота, белое пятно.

Если же мысленно нарисовать политическую карту Великобритании XX века, то на русской версии мы найдем имя Герберта Рида с жирной красной пометкой «СПЕЦ-ХРАН». В центральных библиотеках бывшего Советского Союза труды Рида о коммунизме и марксизме, философии анархизма и экзистенциализма были предусмотрительно «арестованы» в 1930―40-е годы, выдавались только по спецразрешению, и то исключительно для критики идеалистической философии и буржуазной эстетики. В бывшем Советском Союзе таких «научно-критических» диссертаций «по Риду» было выполнено всего три. И если б не наличие нескольких художественных и искусствоведческих текстов Рида в оригинале все в тех же столичных библиотеках, не знать бы нам вообще о существовании этого писателя, поэта и философа.

Впервые публикуя Рида по-русски, мы не просто совершаем культурную акцию, заполняем пресловутые «лакуны», но, хочется надеяться, уточняем представления о европейском и английском искусстве и литературе первой половины XX века.

Рид был не только знаком и дружен с выдающимися деятелями литературы, искусства и науки, — теми, кого сегодня принято называть «классиками»: Т. С. Элиотом, Генри Муром, Фордом Мэдоксом Фордом, Грэмом Грином, Кандинским, К. Г. Юнгом и многими-многими другими. Он несколько десятилетий подряд занимал центральное положение в спорах об авангарде, сюрреализме, абстрактном искусстве. Помогало и то, что он сам был поэтом и прозаиком.

Рид — это редкий случай теоретика и художника, который увязывал искусство — и вопросы социальной справедливости, литературу — и вопросы свободы, персонального существования. Причем темы эти имели для него, что называется, культурную окраску, соотносились с идеями Французской революции, Руссо, философии Г. Торо, теорией К. Г. Юнга и т. д. Так что, впервые открывая русское издание Рида, читатель попадает на многие большие темы и имена культуры последних трех столетий, оказываясь в самой сердцевине проблем и споров об искусстве.

И, конечно, интересно приоткрыть завесу молчания, окружавшую имя Рида в бывшем СССР. Откуда это многолетнее забвение? Чем анархист сэр Герберт Рид не угодил советским марксистам?

Вперед, читатель!

* * *

Герберт Рид (1893―1968) словно сошел со страниц романа Вирджинии Вулф «Миссис Дэллоуэй». Он, как Септимус Смит, один из героев романа, — молодой романтичный поэт из провинции, влюбленный в учительницу, с томиком Китса (в его случае это «Государство» Платона, «Дон Кихот» Сервантеса и «Антология английской поэзии»). Смит навсегда ушиблен войной — погибшие боевые товарищи стоят у него перед глазами, как живые, заслоняя мир. «„Эванс! Эванс!“ — кричал Смит, не замечая взглядов удивленных прохожих на лондонских улицах». В состоянии наваждения он пишет на клочке бумаги отдельные буквы, слова, видя в них откровение, — чем не сюр? (Похоже, Вулф объясняет рождение сюрреалистической поэзии адовым опытом войны). Одно не сошлось в судьбах Септимуса Смита и Герберта Рида: Рид выжил, не покончил с собой, как Смит, и написал историю и эстетику модернизма, того самого направления, к которому принадлежали и Вулф, и Элиот, и Паунд, и Джойс, и многие другие литераторы и художники 10―20-х гг.

Естественно, в его представлениях об искусстве, литературе, а также идеях, более общих, — о свободе, демократии, социальной справедливости, — много общего с модернистами старшего поколения.

Подобно Д. Г. Лоренсу и Вулф, Рид видел в литературе и искусстве способ развития личности, полноты и свободы осуществления человека: эта модернистская, в основе своей ницшеанская идея была частью его кредо писателя и теоретика искусства. За его книгой «Познавать через искусство» (Education through Art, 1943) о необходимости эстетического воспитания, — казалось бы, совершенно мирном предмете, — на самом деле стояла чисто модернистская идея бунта: пробудить в людях чувство свободы, средствами образования и воспитания, но не политики. В этом, собственно, и состоял вклад Рида в философию анархизма.