Не осознавая, с кем связалась, расставила, глупая, силки на Титова. Адаму ни на грамм не жаль девушку, потому что она заслуживает того, чтобы ей преподали хороший урок.

"Ты забыла, Исаева. После грома почти всегда идет дождь. Я заставлю тебя плакать, драгоценная моя кукла".

— Идеальный выбор, Эва, — хладнокровно одобряет Титов.


[1] Психастеническая психопатия (психастения) — расстройство личности, для которого свойственны детальный чрезмерный самоанализ.

[2] Джокер — суперзлодей вселенной DC Comics, заклятый враг Бэтмена. Ему часто предоставлялась возможность убить Темного Рыцаря, но он этого не делал. В одном из выпусков он говорит: "Но если я пристрелю Бэтмена, с кем же мне играть?". У Джокера гениальный интеллект. Он превосходный планировщик и детектив. У злодея несгибаемая сила воли. Это значит, что он неуязвим для пыток.

[3] Нельсон Мандела — один из самых известных активистов в борьбе за права человека в период существования апартеида, за что 27 лет сидел в тюрьме.

[4] Харли Квинн — суперзлодейка вселенной DC Comics. Она является возлюбленной Джокера и его главной сподвижницей. В силу неуравновешенных характеров, отношения у них нестабильные. Периодически они пытаются друг друга убить.


День четвертый (2)

После окончания пар девушка поджидает Титова на парковке. Когда Адам появляется, спрыгивает с капота его черного БМВ и улыбается своей лживой, но тем не менее губительно-обворожительной улыбкой.

— Сделать мне подарок — так мило, — буквально напевает Ева.

— Тебе понравилось? — лениво улыбается парень, подыгрывая ей.

— Прям очень, Адамчик, — гримасничает Ева, вытягивая губы, словно для поцелуя, и "чмокая" воздух между ними. — Ты так внимателен ко мне. А я люблю жуткие вещицы, знаешь ли…

Титов продолжает улыбаться, но во взгляде его появляется тяжесть.

— Что ж, рад, что угодил, Эва.

— О, разве я могла не оценить твою изобретательность? Ты мне, Титов, прям очень резко занравился.

Адам игриво дергает бровями и закусывает уголок нижней губы. Ева, к собственному удивлению, внезапно смущается под его взглядом и опускает глаза ниже. Видит, как дергается его кадык, как выделяются на загорелой коже черные штрихи татуировок. Ей становится безнадежно интересно, что скрывает его одежда. Еве хочется увидеть Титова без нее.

Подобные мысли обжигают жаром ее щеки, и девушка надеется на то, что Адам не примет этот румянец на свой счет. Облизывая пересохшие губы, она поднимает взгляд выше. К его темным внимательным глазам.

— Должен предупредить: я вызываю зависимость.

— Да что ты? — беззаботно восклицает Исаева. — Я уж как-нибудь постараюсь справиться со своими бушующими гормонами и твоей зашкаливающей все пределы манией величия.

— Главное, держи себя в руках, Эва.

— Непременно.

— Что-нибудь еще? — насмешливо интересуется Титов. — Извини, я сегодня тороплюсь. Мне нравится твой гипс, но не рассчитывай, что я подвезу тебя домой.

Исаева возмущенно цокает языком и легонько хлопает его по груди. Сквозь тонкую ткань формы отмечает каменную твердость мышц, и ее девичье воображение разыгрывается еще ярче.

"Похоже, он наполнен каким-то дьявольским эфиром. На тебе, естественно, это не сработает. Но лучше не прикасайся к нему".

— Нет, Адам, я не за этим тебя ждала. К тому же, уже вызвала такси.

— Что тогда хотела?

— Вручить тебе ответный подарок, — довольно улыбается Ева. Замечая, как напрягается тело Титова, улыбается еще задорнее. — Прости, что так примитивно, дорогой Адам. В другое время я бы, конечно, рискнула ради тебя, и взобралась бы на седьмой этаж, — намеренно ставит парня в известность: она тоже знает его адрес, — но со сломанной рукой это немного опасно. Поэтому вот, — протягивает ему большой голубой конверт. — Наслаждайся, Адам.

Титов, пренебрежительно ухмыляясь, принимает ее подарок.

— И что здесь? — вяло интересуется он.

— Это сюрприз! Открой и взгляни сам, — подначивает его Ева. — Ну же! Я хочу видеть твое лицо!

Исаева хлопает в ладоши от нетерпения, а Титов широко улыбается, наблюдая за ней. Если кто-то посторонний обратит на них внимание, то скорее всего решит, что они — давние друзья.

Но все меняется, едва лишь Адам вскрывает конверт и извлекает его содержимое. Ева с чувством острого, разрушительного восторга замечает, как парень резко втягивает воздух, как каменеет его лицо. В глубине темных глаз появляются вспышки дикой ярости и задушенной боли.

Исаева странным образом откликается на эмоции Титова. Ее сердце заходится безумными быстрыми ударами, и от этого ненормального нервного возбуждения закладывает уши, перекрывает дыхание. По коже ползет неторопливая морозная дрожь, отражающая долгожданное и едкое удовлетворение.

Исаева не понимает, почему ей так беспричинно приятны страдания Титова. Таращиться на парня, жадно впитывая его эмоции. Она готова буквально слизывать их с его лица, и подобное желание запоздало пугает, будоражит ее кровь.

Еву распирает от стремления вскрыть все гнойники Адама. Вонзить лезвия поглубже и вертеть-вертеть-вертеть… Пока не останутся одни лишь кровавые борозды. Чтобы у Титова черные точки в глазах заплясали, чтобы воздух покинул легкие.

Впервые, фактически необоснованно, испытывает такую жгучую, отчаянную по своей силе агрессию в отношении постороннего человека.

— Я знала, что ты оценишь, Адам, — ангельским голоском проговаривает Ева. — Что ж, один — один, Титов. Я бы сказала даже, два — один, потому что мне смело можно засчитать два очка. Признай же, что мой ход — хорош! Вот где истинная изобретательность и ловкость.

— Убирайся с дороги, Ева, — рычит Адам, грубо отпихивая девушку в сторону.

Она едва удерживается на ногах, но не замечает этого, упрямо преследуя парня.

— Куда ты?

Титов пронзает ее настолько ненавидящим взглядом, что у нее волосы на затылке встают дыбом.

— Туда, где тебя нет, — сквозь сжатые зубы, зло выталкивает Адам. — Иначе я убью тебя, Ева.

Этим словам девушка верит безоговорочно. Тут явно слышится не простая угроза. Прямая констатация внутреннего стремления.

Титов садится за руль и яростно хлопает дверью. Резкий рев мотора мощными волнами расходится по парковке. Исаева ловит на себе заинтересованные взгляды всполошившихся курсантов, но привычно игнорирует непомерное человеческое любопытство. Высоко вскидывая голову, надменным взглядом провожает машину Титова.


День четвертый (3)

Адам без стука врывается в рабочий кабинет отца. Бросает перед ним врученные ему Исаевой снимки.

— Ты знал? — сходу спрашивает он.

Терентий Дмитриевич опускает взгляд и внутренне вздрагивает. Белеет лицом, ощущая, как тепло сходит с тела, и немеют пальцы рук.

— Адам…

— Ответь мне, черт возьми! Ты, бл*дь, знал?

— Давай сохранять спокойствие, сынок, — осторожно и тихо просит отец, поднимаясь на дрожащие ноги.

— Дьявол тебя забери, папа! Ты знал! — кричит Адам, одним взмахом сметая со стола отца бумаги и антикварные статуэтки. — Ты знал, что у нее другая… нормальная, полноценная семья. У нее, бл*дь, новый сын! Жизнь с чистого листа! Так, получается?

Адам не замечает, какие слова подбирает, какую силу вкладывает в голос, как дрожит всем телом. Он чувствует только то, как за грудной клеткой обрываются сгустки плоти. Как между ними хлещет беспредельная ярость.

Он жаждет выплеснуть эту злость. Рвать. Ломать. Крушить. И ему безразлично, в какую сторону направлять эту ярость.

— Адам. Сынок, — зовет сына Терентий Дмитриевич, хотя видит, что тот находится в угрожающем состоянии: не способен что-либо понимать и слышать. Одержим своими эмоциями. Глаза совершенно черные. Неосмысленные. Сумасшедшие. — Я хотел тебе рассказать. Я несколько раз пытался. Но, как только начинал разговор о матери, ты обрывал меня.

— Это все отговорки. Папа, — его крик сочится нескрываемой болью. — Ты отец — я ребенок! Почему ты, бл*дь, боишься меня? — расчленяет в один миг загустевшее пространство этой полновесной правдой. — Почему не можешь настоять на своем? Хоть раз… Ты, папа, всегда трусишь. Ты настолько боишься меня, что шарахаешься, едва я только вхожу в комнату. Прости, но именно ты заставил меня поверить в то, что я — исчадье ада! Именно ты, папа, — сердито и одновременно истерзанно заключает Адам. Терентию Дмитриевичу нечего ему возразить. Сын озвучил то, что сидело между ними годами. Его отцовское малодушие. — После мамы… это… это слишком, — едва выталкивает из себя эти кровоточащие обрывистые слова. Испытывая душевные страдания, сыпет эмоциями. — В твоих глазах я видел себя монстром. Но я не был монстром, папа. Я был израненным ребенком.