Михаил Казьмин
Пропавшая кузина

Пролог

Что-то мне в последнее время стала слишком уж часто сниться моя прежняя жизнь… Я уж и забывать ее начал за всей той круговертью, что последовала начиная с переноса моего сознания в тело Алеши Левского, а тут тебе пожалуйста — лежи и смотри. Да еще и события из той жизни снились далеко не самые приятные — то как валялся в больнице с пневмонией, то как в лихие девяностые периодически влезал в очередное дерьмо, чтобы денег заработать, то еще что-нибудь в том же духе. Вот в чем, спрашивается, смысл этого ночного кинофестиваля? Никакой ностальгии по прошлой жизни у меня и близко не наблюдалось, но и на рекламно-пропагандистскую кампанию под лозунгом «Смотри, от чего ты избавлен» все это тоже не особо походило. Думая над неожиданно свалившемся на меня наваждением, я постепенно склонялся к мысли, что имеет место что-то вроде адреналиновой тоски, или, говоря по-простому, отходняка от всех бурных событий, коими сопровождалось начало моей новой жизни[1].

Да, новая жизнь у меня намного лучше старой, тут не поспоришь, но это сейчас. А ведь так было не всегда. За те полгода, что я живу в этом мире и в этом теле, меня четырежды пытались убить — неплохо, да? Зато теперь, когда эта проблема устранена, все у меня, можно сказать, в шоколаде. Ну, или почти все, скажем так.

Матушка, много лет подряд отдававшая свои силы на сотворение и удержание моей магической защиты, пряча неизбежное при этом изнурение под маской неведомой науке болезни, наконец избавилась от чудовищной нагрузки и сейчас хорошеет не по дням, а по часам. Я уверен, что без усилий боярыни Левской, без ее материнского подвига просто не выжил бы. Даже и не знаю, смогу ли хоть когда-нибудь вернуть ей этот долг… Хорошо, что больше ей защищать меня не нужно, я и предполагать не возьмусь, сколько бы еще она смогла продержаться. Отец теперь постоянно ходит довольный и счастливый, что при неизменно хорошеющей жене совсем не удивляет. Этак у меня, глядишь, еще братик или сестренка появятся… Дядя Андрей вообще светится, как новый пятак — ну как же, род Левских, который он возглавляет, сейчас на коне. Извечные соперники — Миловановы и Маковцевы — можно сказать, повержены в прах. Миловановых еще довольно давно попытки конкурировать с нами пусть и не привели к разорению, но об экономической мощи рода говорить уже можно разве что в прошедшем времени, а Маковцевы получили сокрушительный удар три недели назад, когда Боярская Дума наконец-то запретила жениться их умственно неполноценному наследничку. Как я и предсказывал, решение Боярской Думы Маковцевы попытались оспорить, обратившись к царю, а государь, опять-таки, как я и предвидел, их жалобу отклонил. И никуда им теперь не деться от акционирования (по-здешнему — деления на паи) своих предприятий, потому что по мужской линии род считай что пресекся, а по женской вотчинные владения не наследуются, и деление на паи теперь единственный для Маковцевых способ оставить в наследство дочерям хоть какую-то часть своего богатства. Конечно, выставлять паи на биржу Маковцевы будут частями, сразу такой кусок вываливать на рынок опасно из-за риска сильно сбить цены, вот отец и рассчитывает прикупить у них сколько-то паев до того, как те окажутся на биржевых торгах и, ясное дело, по льготной для себя, но более-менее приемлемой для Маковцевых цене. Провести, так сказать, перераспределение собственности на условиях, приемлемых для обеих сторон. Уверен, у него получится.

Мой старший брат Василий как был балбесом, так им и остается, но это меня теперь никак не заботит. Помню, совсем еще недавно я строил коварные планы оттеснить его от старшинства в семье после отца, но сейчас мне это уже совсем не интересно. Я отмеченный, я и так поднимусь, а Васька, пусть и балбес, но человек, как оказалось, все-таки хороший. Да и брат, в конце-то концов. Митька, младший братишка, ничем особенным ни меня, ни отца с матерью пока не радует, зато и не огорчает. Но ему всего двенадцать лет, так что еще успеет. Ну и наша самая младшенькая сестренка Татьянка аж прямо вся теперь не то, что раньше. Ну да, она уже без пяти минут гимназистка, так что детству конец, встречайте юную боярышню!

Дядя Петр еще до казни жены и дочери удалился в свое имение под Владимиром. Знаю, что матушка ему написала, знаю и то, что он пока так ей и не ответил. Дяде Петру, конечно, не позавидуешь, но надеюсь, что все с ним будет хорошо, насколько вообще может быть что-то хорошее в его положении.

Значительно лучше стал жить губной пристав Шаболдин, который вел следствие по моему делу, а раньше, еще до того, как поступить на службу в губное ведомство (это здесь так именуют полицию), работавший у отца и приложивший руку к нашей победе в конкурентной войне с Миловановыми. Он получил повышение по службе и теперь именовать его положено старшим губным приставом. Помимо нового чина Борису Григорьевичу по итогам раскрытого дела досталась изрядная премия, и он буквально позавчера потратил ее на покупку дома неподалеку от нас. Справедливости ради стоит сказать, что одной премией там не обошлось, дома-то в наших местах ох как недешевы, так что часть покупки он оплатил деньгами, полученными от отца и дяди. Мы, Левские, умеем быть благодарными, да и соседа такого иметь очень даже полезно…

Впрочем, не все в моей теперешней жизни так уж лучезарно, не обошлось и без потерь. Точнее, без потери. Получив пулю, предназначавшуюся мне, погибла Аглая — первая и единственная пока моя женщина в этом мире. Я понимаю, никакого особого будущего у нас с ней быть не могло, но хорошо мне с ней было, очень хорошо, чего уж там… И не только из-за сладострастных телодвижений, в которых мы регулярно упражнялись, но и вообще хорошо. Добрая она была, светлая… Да и когда она говорила, что ей хорошо со мной, видел же я, что это далеко не только не из желания удержать выгодного клиента. Смешно, но мне, тогда еще пятнадцатилетнему парню, нравилось помогать и покровительствовать взрослой, по сравнению со мной-то, женщине двадцати одного года от роду. Мне иногда кажется, что я был с Аглаей счастлив, но именно что был… Завтра я уезжаю в Германию, где буду учиться в Мюнхенском университете, и сегодня с утра сходил на могилу к Аглае как бы второй раз попрощаться. Дал кладбищенскому сторожу пять рублей, и тот пообещал, что могила будет всегда чистой и ухоженной. Что ж, вернусь — проверю.

В связи с предстоящим отъездом пришлось выправить себе паспорт, чтобы на законных основаниях пересекать границы. В отличие от покинутого мною мира, правило «без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек» здесь с железной неумолимостью не действует, многие, особенно среди простого народа, вообще всю жизнь без каких-либо удостоверяющих личность документов обходятся, но это не мой случай. Помимо паспорта пришлось сделать еще и копию гимназического выпускного листа на немецком языке — вступительных экзаменов в немецких университетах нет, но без документального подтверждения гимназического образования в них не принимают. Копию свидетельства о четвертом разряде моей магической одаренности и перевод его на немецкий язык тоже оформил по всем правилам.

Несколько вечеров отдал общению с доктором Штейнгафтом на предмет прояснения для себя некоторых реалий немецкой жизни. Сам он, правда, саксонец и о баварцах говорит не шибко одобрительно, но все-таки знает о тамошней повседневности куда больше меня. Впрочем, советы Рудольфа Карловича, боюсь, не сильно мне помогут. Во-первых, он в Германии не живет уже довольно давно, и если что там изменилось, то и не знает, а, во-вторых, я его слушал, честно говоря, вполуха, потому как при нашем разговоре присутствовала докторская дочка. Светловолосая и зеленоглазая Амалия Рудольфовна в свои четырнадцать уже смотрелась более чем неплохо, разве что при очень высоком росте еще не пришла к полному совершенству женских форм, но, боюсь, через два-три годика к докторскому дому просто так не подойдешь — будут мешать уложенные штабелями поклонники юной красавицы. Пока же мешала она сама. Мешала слушать своего отца, как вы понимаете. Амалия деловито и с хорошо заметным умением строила мне глазки, периодически аккуратно встревала в беседу, в общем, нахально и недвусмысленно провоцировала у меня интерес к своей персоне, маскируя свои действия этакой полудетской непосредственностью. Делать это ей было нетрудно — все-таки моему нынешнему телу шестнадцать лет, и все его реакции вполне соответствуют биологическому возрасту. Рудольф Карлович, надо сказать, внимания на поведение дочки не обращал и никак ей не препятствовал — то ли привык уже, то ли не считал происходящее настолько уж серьезным. Впрочем, несмотря ни на что, поговорить по-немецки пусть и в небольшой, но компании в любом случае оказалось весьма полезным для тренировки разговорной практики.