Тогда мне нечего было противопоставить облаченному властью наследнику. Я был измождён, измотан пытками и абсолютно обнажен, не готов отражать нападение.

Но продуманный хищник и не собирался впиваться зубами в мою глотку. В отличие от меня, он четко понимал, как действует подавляющая энергия его несокрушимой воли на едва держащегося на ногах заключённого. Аль-Мактум одновременно и безжалостно бил по всем нервным окончаниям, бил еще до того, как его колено врезалось в мой пах. Удар последовал, когда я позволил себе отвлечься на наводящие ужас мысли о возможных вариантах унизительных мучений. Но кастрировать меня и не входило в хитроумные планы Амирана аль-Мактума.

Можно ли назвать это везением? Если по фактам, то, наверное — да. Яйца же на месте и даже женой, которой они могут пригодиться, «добрейший» аль-Мактум меня обеспечил. Правда, сразу после медового месяца меня отправили воевать, но тогда я сам был рад сбежать куда угодно.

Вот только далеко и надолго убежать не вышло, как и вырезать с корнем воспоминания о той, кого аль-Мактум присвоил себе, не оставив даже иллюзорного выбора нам обоим.

Я снова здесь, снова выполняю его приказы, обеспечиваю безопасность, наблюдаю за бездушным ублюдком, шестой час беседующим с шейхом Адамом Саадатом и своим верным псом Мердером Колманом, чью «доброту» я тоже не забыл. Плохой и хороший полицейский. Классика жанра. Один пожалел, другой вмазал по яйцам. Разыграно было как по учебнику.

Когда это было? Несколько месяцев назад... для меня вечность.

Моя кожа все ещё пахнет порохом, а в голове гудит грохот разрывающихся снарядов. Под бронежилетом зудит свежий шрам, в ушах шумит от не долеченной контузии. А в памяти контрольным выстрелом, затмевающим все события в котле Зулейра, застрял недавний образ Ли на больничной койке, обнимающей мужа. Я был там, в госпитале, стоял в коридоре среди остальных телохранителей, снова ощущая, как место, где когда-то выгорело сердце, кровоточит от ядовитой боли.

По злому року первое дежурство на старой должности закончилось односторонней встречей с моим прошлым, мучительным, выжженным до пепла...

Алисия меня не заметила. Ли никого не заметила, потому что смотрела только на него. Смотрела так, как никогда — на меня. И хотя я подозревал, что во время прощального разговора в редакции, Ли частично сказала правду, убедиться в этом воочию было сокрушительно мучительно больно… И я бы мог упиваться этой болью, черпать в ней силы для ненависти и гнева, если бы не знал, какую боль пришлось пережить «больше не моей» Ли.

Я закрывал глаза и гнал прочь яд непрошенных мыслей, не позволяя ярости просочиться в кровь. Это были самые длинные десять часов чудовищной пытки, в течение которых я дотошно перебирал события последних недель, нырял в них, ощущая копоть на коже и залпы снарядов боевиков. Кровавый безумный ад, в который я погрузился — лишь бы только не видеть действительности, рвущую душу на части.

Меня отправили в Зулейр, как рядового солдата, и за те часы, пока армейская машина доставляла меня к месту службы, я свыкся с мыслью о скорой смерти. Тогда я даже хотел… умереть. Мне казалось, что на земле не осталось ничего, что могло бы заставить меня сражаться, дышать, обрести смысл дальнейшего существования.

О том, что мне вернули офицерское звание, я узнал уже в части, где мне предстояло провести ближайшие месяцы. Поставили перед фактом, не объяснив причины внезапного повышения, но я подозревал, что отцу каким-то образом удалось повлиять на решение Амирана аль-Мактума.

Признаться, первым порывом было отказаться от щедрости наследника и в добровольном порядке отправиться с полевым отрядом в самую горячую точку Зулейра. Командование мне не позволило подобного геройства, я не участвовал в прямых столкновениях, а совместно с другими руководителями управлял операциями из штаба.

Получив спустя всего два месяца очередной приказ о переводе, я уже не удивлялся, не задавал вопросов. Если честно, мне было не до расшифровки планов наследника, внезапно и одним днем решившего вернуть меня в ряды своей охраны. Мысли о личных мотивах мести со стороны эмира больше не казались такими неоспоримыми, как еще совсем недавно.

Предписание поступило, когда я находился в военном госпитале мирного поселения Аран, где проходил лечение после ранения. Ничего серьезного. Легкая контузия и осколочное ранение в плечо. Пара швов — не повод для беспокойства, как сказал бы полковник Газар, если бы остался жив после нападения на базу группы вооружённых террористов.

События развивались внезапно. Боевики атаковали наш блокпост, когда большая часть наших отрядов находилась в другой части Арана. Нам удалось отбиться, но погиб почти весь руководящий состав военной части. Меня задело несильно, но достаточно, чтобы потерять сознание. Очнулся уже в госпитале. Мне сообщили, что я выжил благодаря одному из своих командиров. Тот самый полковник Газар, чье сомнительное чувство юмора и жесткая прямота спасали многих солдат от полного безумия. Получив смертельное ранение, Газар придавил меня своим телом, и когда брошенный террористами снаряд разоврался внутри здания, основной удар пришелся на погибшего полковника.

Освобождение Арана анмарской армией от радикальных террористических группировок стало самым кровопролитным за мой ограниченный опыт. Ожесточенные бои длились несколько дней подряд, непрекращающиеся залпы снарядов, десятки погибших и раненых, как среди террористов, так и среди наших военных.

Многие из моих сослуживцев оставили там свои жизни. Когда взрывы стихали, их изуродованные и разорванные осколочными снарядами тела доставляли фрагментами. Зрелище не для слабонервных. Кровавое, выворачивающее наизнанку. Даже закалённые и опытные военные теряли самообладание, получая жуткие посылки от террористов. Но страшнее всего было входить в освобождённые разрушенные города, заваленные трупами мирных жителей. Старики, женщины, дети. Уходя боевики вырезали всех, не щадя даже младенцев.

Безмолвное небо, палящее солнце и мертвая тишина. Едкий дым, вьющийся над раскуроченными крышами домов, хрустящие под ногами стекла и кровь, черная, засохшая, пропитавшая землю. Я воочию увидел настоящий ад, оставленный фанатичными Шайтанами, вдохнул смрад смерти.

И так вышло, что именно в эпицентре кровавых сражений я понял, что нет ничего ценнее человеческой жизни, которая может оборваться в любой миг. Неважно как — мучительно, мгновенно, нелепо или героически. Смерть — это смерть. И в ней нет никакого смысла. Смысл имеет только то, что мы оставляем здесь, сейчас, пока дышим и можем изменить, исправить… Я почувствовал стыд за собственное малодушие и слабость, а потом словно заново открыл глаза. Я смотрел на охваченное черным маревом небо и видел за дымными клубами его бесконечную чистую синеву. Я не мог наглядеться, не мог оторвать взгляд.

Вдруг это последний раз…

— Вроде расходятся, — приободрившийся голос напарника вторгается в мои воспоминания, возвращая в пахнущий лимонным очистителем стерильный холл роскошного пентхауса Амирана аль-Мактума.

Первым из кабинета появляется заметно уставший Адам Саадат. Выражение его лица подтверждает мои подозрения, что переговоры с американцами пока не принесли желаемого результата.

Наверное, мне стоит ликовать, что миссия наследника вероятнее всего потерпит неудачу, но на самом деле испытываю нечто совсем другое. Смешанные чувства, которые сложно охарактеризовать одним словом. Желать падения аль-Мактуму сейчас, когда Ли нуждается в нем (а в этом нет ни малейших сомнений) кажется мне кощунственным. Я снова в клетке, в тюрьме своей бессильной ненависти к слишком сильному противнику.

Шейх задерживает на мне тяжелый пытливый взгляд и, сравнявшись, останавливается.

— После возвращения в Асад эмир предоставит тебе трехдневный отпуск. Надеюсь, ты не забыл, где находится твой дом, и что там ждет тебя жена, — холодно произносит он и, не дождавшись ответа, удаляется из апартаментов.

Недвусмысленный намек Адама Саадата вызывает острое отторжение. Стиснув зубы, я обращаю взгляд вглубь кабинета и ожесточенно смотрю на главного зачинщика беспредела, учиненного в моей жизни. Амиран аль-Мактум вальяжно восседает за массивным столом, расфокусированным взглядом наблюдая за собирающим документы и гаджеты Мердером. Мужчины обмениваются короткими фразами, и Колман тоже оставляет кабинет. Проходит мимо меня, такой же погруженный в раздумья, как Адам Саадат.