Отец любил говорить о подвигах дредноута, которым ему выпало командовать благодаря счастливому стечению обстоятельств, и гордился своим положением в обществе. Олечка слушала его разглагольствования, думая о мёртвой матери, унесённой чахоткой, и о морских чудовищах. Олечка читала в газетах, что в последнее время их стало больше. Теперь гражданские суда, отправляющиеся на восток, не выходили из гавани без военного сопровождения. Даже рейсы вдоль побережья могли быть опасными. Буквально вчера девочка видела заголовок статьи о громадной, точно остров, черепахе, с которой едва не столкнулся пассажирский пароход «Исеть». Саму статью Олечка изучить побоялась. Картинки с монстрами вызвали у неё ночные кошмары. «Отплываем уже послезавтра, — сказал Олечке отец, вошедший поцеловать ее на ночь. — Готовься». Она ничего не ответила, представляя, как из-под кровати вылезают извивающиеся щупальца. Доктор, который пользовал Олечку, всегда говорил, что у неё слишком бурная фантазия. «Монстры, — говорил он, посмеиваясь. — Живу в море. Не под кроватью. Не в платяном шкафу или сундуке».

Конечно, не живут, конечно. И не они забрали маму, наслав на неё заклятие болезни, чтобы больше никогда не отдать обратно.

— Барышня!

Олечка подняла глаза, увидев большой подвижный нос улыбающегося матроса. В его левой лапе-руке был её чемоданчик с пожитками. С помощью желтушной гувернантки девочка собрала вчера всё необходимое, но уже само это событие помнила едва. Она всегда бродила точно по дну морскому, преодолевая сопротивление воды и её невероятное давление. И мысли Олечки были сонными. Подобно морским черепахам, они плыли по течению к неведомым горизонтам.

Матрос с медвежьей грацией предлагал следовать дальше. Девочка моргнула, возвращая мир на прежнее место.

Новость разлетелась в один миг. На корабле уже знали, что прибыла дочь капитана. Олечка Смурина, милости просим! Встречные матросы и офицеры вытягивались в струнку, козыряли. Олечка не отвечала, шла, опустив голову и пряча лицо в шарф. Ей хотелось уменьшиться до размеров блохи, но ничего не получалось. Пришлось шагать за урсом, показывающим дорогу.

Наверху, после лестницы, на них наскочил старпом, загоготал, затараторил, предлагая Олечке свои услуги, хлопотал, спрашивал, не нужно ли ей чего; мгновенно, впрочем, распорядился, без её согласия, соорудить горячего чаю с лимоном.

— Погода-с! Нынче стыло, простудиться можно. Да-с, — сказал старпом. Олечка с трудом вспомнила, как его зовут: Тимофей Ярославич Ланжеронский. Он походил на рыбу с выпученными глазами, что не исключало его происхождения от «чешуйчатых»; так называли ихтильменов, живших когда-то в дельте Исети. Ихтильмены разделили участь всех коренных народов, закатанных под брусчатку с приходом цивилизации с её городами, паром и железом. Из урока истории Олечка помнила, что «чешуйчатым» дали выбор: быть истреблёнными подчистую или же ассимилироваться. Они выбрали второе.

Данжеронский отпустил урса, подхватил чемоданчик с вещами Олечки и сам повёл её в каюту капитана.

— Батюшка ваш звонил из Адмиралтейства, скоро, стало быть, прибудет, — сообщил старпом, сверкая рыбьими глазами своих предков. — Вы, барышня, располагайтесь. Всё готово. Прямо как царица жить будете. Да-с. А уж диво разное в море увидите — до внуков рассказов хватит. Да-с.

Олечка терпела. Данжеронский распахнул дверь капитанской каюты, приглашая внутрь. Девочка представляла себе это место чем-то вроде маленького матросского кубрика, но ошиблась. Тут было целых три комнаты, одна большая, две поменьше. Одну из тех двух и выделили ей. Данжеронский суетился, показывал и рассказывал. Тут же принесли поднос: чайник, чашки, нарезанный лимон на блюдце, сахарницу с серебряной ложкой и три пирожных с масляным кремом.

— Откушайте, Ольга Семёновна, прошу-с. А вот колокольчик, чтобы вызвать помощника.

Олечка тут же с беспокойством спросила:

— Какого? — Очень уж ей не хотелось того благоухающего матроса.

Данжеронский взял колокольчик и позвонил. Явился юнга, прилизанный, в форме со сверкающими пуговицами, на вид лет четырнадцать. Такой вышколенный, что Олечке стало его жаль.

— Прошу любить и жаловать, да-с. Федор Максимович Хомутов. Обязуется выполнять все ваши приказания, — сказал старпом.

— Ручку! — юным голосом потребовал Хомутов немедленно у ошеломлённой Олечки. Она дала ручку, юнга истово поцеловал её по всем правилам и снова вытянулся во фрунт. В двенадцать лет капитанской дочке ещё никогда не оказывали таких знаков внимания. Словно она большая.

Данжеронский и юнга ждали приказов.

— Пока идите, — велела Олечка, смутившись. Хомутова точно ветром сдуло, а Данжеронский раскланивался ещё долго, пока не исчез за дверью.

После этого девочка села на стул и хотела заплакать. Она слышала тихий гул из-под пола и чувствовала едва заметную вибрацию. Дредноут, механический монстр, готовился к отплытию.

Слезы так и не появились. Олечка подошла к кровати, осторожно легла на неё, на бок, и свернулась калачиком.

2

Капитан Семён Федорович Смурин явился вскоре. Обнял дочь, чётко, по-военному, осведомился, хорошо ли она устроилась, дыша на неё табаком и котлетами, которые откушивал где-то не так давно. Олечка просто обняла его и сказала, что всё в порядке. Вместе они попили чаю, остывшего. Потом отправились на капитанский мостик, чтобы Олечка могла посмотреть на отплытие.

Идти было страшно. Девочка плелась за отцом, поднималась по ступеням, пока не вошла в святая святых корабля. Тут за штурвалом стоял громадный урс-рулевой и блестели начищенные латунные трубки, в которые офицеры периодически кричали непонятные заклинания.


Капитан отдал несколько приказов. Ему доложили, что всё готово, можно отдавать швартовы. Смурин торжествующе посмотрел на Олечку и махнул рукой. На носу «Кыштыма» загрохотали цепи, поднимающие якоря. В глубине корабельной утробы заработали паровые турбины, под кормой завертелись движители. Зачадили трубы, выбрасывающие в небо над гаванью Катинграда чёрный угольный дым.

Олечка приложила ладони к холодному стеклу и смотрела на пристань, где стояла редкая толпа провожающих. Некоторые женщины махали, но, в основном, люди стояли молча и неподвижно. Их даже трудно было как следует рассмотреть из-за висящей в воздухе водяной пыли. Олечка взглянула на город, может быть, в последний раз, и постаралась запомнить все доступные ей детали. Но Ка-тинград словно не хотел оставаться в её памяти таким и настойчиво прятался за мокрой завесой.

«Кыштым» проворно развернулся, закладывая на правый борт, и, сориентировавшись к выходу из гавани, прибавил ход. Олечка перебежала к другому окну, противоположному, и увидела грузовые корабли, медленно ползущие к рейду. Насчитала шесть. Смурин объяснил, что они под завязку набиты припасами для колонистов на Чукотке. Из-за ухудшающейся ситуации с нашествиями чудовищ жители Анадыря уже не в состоянии обеспечивать себя сами. Им едва хватает сил отбивать атаки зубастых орд. Выход здесь один. Возить колонистам через море всё необходимое, с боями прорываясь через воды, кишащие агрессивной фауной. Однако, прибавил капитан, даже если конвой ведет корабль, подобный «Кыштыму», нет никаких гарантий, что груз дойдёт до Бухты Благости.

Олечка бросила последний взгляд на город. Катинград окончательно скрылся, береговая линия стремительно таяла. Урал исчез, и теперь вокруг было одно Сибирское море. Свирепое, вечно голодное, точно кракен.

Дредноут вышел за границу рейда, за ним цепочкой выстроились грузовые корабли. Замыкал конвой крейсер «Дымок», который Олечка толком даже не рассмотрела.

Вскоре отец положил ей на плечо большую капитанскую руку:

— Вот мы и в море. Тебя не укачивает?

Олечка честно ответила, что нет.

Некоторое время она провела на мостике, наблюдая то деловитую суету офицеров, то просто глядя на однообразный серый пейзаж за стеклом. Ей хотелось увидеть какое-нибудь морское животное. Пусть не чудовище, но хотя бы нарвала с длинным тонким рогом, растущим изо лба. Море не отвечало её желаниям. Всё, что видела Олечка, это серые беспокойные волны. Постепенно они становились выше и провалы между ними глубже. «Кыштым» начало ощутимо покачивать.

В конце концов, капитан Смурин погладил дочь по голове и отправил обратно в каюту. Хомутов, волшебно материализовавшийся рядом, вызвался её проводить. Олечка хотела о чем-то спросить юнгу, но не могла вспомнить, какой вопрос готовила раньше. Что до самого мальчика, то он был так напряжён, что, казалось, ткни его иголкой, он лопнет, как воздушный шар.