— Мне жаль, но так надо, — девочка оглядела нас, и я не сомневался, что она видит сквозь повязку. Мазутная слеза сползла по щеке на подбородок, повисела немного и упала. — Моё время вышло. Я устала. Пусть приходит кто-то другой. Например, ты.

Грязная ручка вспорхнула, палец указал на Варю.

— Я…я…не надо.

Девочка пожала плечами и подошла ближе. Теперь вонь стала невыносимой, глаза заслезились, к горлу подкатил комок и я почувствовал себя дохлой кошкой, которую переворачивают палкой.

— Мальчишки не подойдут. Это наша доля.

— Я не хочу, — Варя плакала, будто понимала, о чем говорит эта странная девочка. — Я домой хочу. Не надо, пожалуйста. Найди другую. А я домой хочу.

— Жаль. Жаль, что ваш дом скоро обратится в прах твоею рукою. Жаль, что твой возлюбленный умрёт от твоей руки. Жаль.

Девочка подошла ближе.

Я сжал кулаки, собрал все силы, развернулся и схватил Варю на руки, она была тяжёлой и какой-то деревянной. Побежал. Ноги вязли в земле. Каждый шаг я отвоёвывал с трудом. Сзади, тяжело дыша, топал Саня, вскрикнул, раздался шлепок. Я не оглянулся. Ещё немного. Вот тропа. Левую ногу что-то опутало. Падая, я ухватился за дерево, сам устоял, а вот Варю уронил.

В загорелую кожу впивались белые нити, похожие на тонких червей, держали крепко. Я заорал, орал до хрипа.

Варя вскочила и попыталась бежать. Нет. Не вышло. Незнакома тронула её за плечо, и Варя замерла. Тонкие ноги сестры дрожали, по лицу текли слезы, косынка слезла на бок.

— Не надо! Пожалуйста, пожалуйста, я домой хочу!

— Я тоже, — сказала девочка, сняла с Вариной головы косынку и повязала Варе на глаза. — Ты поймёшь. Когда-нибудь тоже сможешь уйти.

Варя тихонько стонала, прикусив нижнюю губу. Девочка взяла мою сестру за руку и повела прочь.

— Почему я? — последние слова, которые я слышал от сестры.

— Почему мы все? — отвечала девочка. — Просто не повезло.

Путы немного ослабли, я с силой дёрнул ногу, вырвал комок земли и побежал за удаляющимися фигурками. Выскочил на поляну. Варю и незнакомку окутывали белые нитки, грубо врезались в кожу, сестра протянула руку, в глазах читалась не мольба, нет, а что-то дикое, первобытное. Самый настоящий ужас. Я встал и смотрел, как из земли росли всё новые и новые нити. Земля дрожала, из-под неё раздавался глубокий басистый гул, что-то было там, под травой и слоем грунта, я ощущал вибрацию, я чувствовал это. Мимо промчался Саня.

— Варька! — его голос резанул по ушам.

Саня зарычал, бросился к Варе, обнял её тоненькую фигурку, потянул, в тщетных попытках вырвать. Белые черви схватили и Саню. Мгновение, и все трое исчезли.

Следующие два дня их искали деревенские. Из города приехала мать. Допытывалась, рыла носом землю. Но ничего. Ни следа. А ещё через два дня всем стало не до поисков.

Война.

Тёмные, страшные годы, пропахшие сырой землёй, потом и страхом. Отец погиб при бомбардировке. Мать, кажется, окончательно сошла с ума, выкрикивая на руинах два имени.

Партизаны. Зашуганный двенадцатилетний пацан попал к ним волею случая, и прижился. Не бывает атеистов в окопах, так говорят, да? Приметы, поверья и табу, исполняя которые солдаты надеялись задобрить войну и судьбу. В них я никогда не верил, ведь знал, что война слепа, и в кого она ткнёт пальцем, предсказать нельзя. Нельзя сказать, на кого моя сестра укажет рукой, которой когда-то сплетала теневые фигурки.

Моя сестра. Контуженный, я лежал среди дерьма и крови, на холодной, промёрзшей земле, нога горела пламенем, но сил на крик у меня не осталось. Безучастно смотрело ртутное небо, я не мог выдержать этого взгляда и с трудом перевернулся на бок. И тогда мне почудилось, что я вижу Варю, ходящую среди трупов, в летнем платьице посреди зимы, с красной косынкой на глазах. На мгновение показалось, Варя замерла, узнав меня, её губы дрогнули в улыбке. Но, конечно, просто показалось.

После войны я зажил нормально. Иногда, обычно по ночам, ныла левая нога, в которую вонзилось с десяток осколков, но в остальном нормально. Семья, дети. Но жизнь проплывала мимо меня, я не чувствовал её тёплого дыхания. Казалось, что последний день, когда я жил, прошёл в коровнике, где мы неудачно запекали картошку, а потом пошли домой, наслаждаясь звёздами и тихим шелестом ветра.

Иногда приходил сон, душный, тяжёлый. Не часто наведывался, к счастью. В нём колючая проволока, ржавая, грязная, на иголках налеплена земля, которая пахла почему-то копчёной картошкой, опутывала мне ногу, а вместо крови из ранок лился вязкий мазут, и проволока превращалась в белые нити, которые тянули вниз с кровати в ледяную слякоть. А потом дальше. В города-руины, в поля с трупами, которые садились и смотрели жемчугом глаз, тянули руки, пытались ухватить, но им никак не удавалось. Тянула мимо строек и восстановленных заводов, мимо детского смеха и весны. Мимо сына и дочери, мимо жены, мимо звёздного неба, которое медленно затягивали хмурые тучи. Тянуло куда-то далеко. И вот я уже слышу грохот и вижу огромный механизм, смазанный кровью и внутренностями. Он дрожит, он работает, хотя и проржавел насквозь. Он огромен, выше неба. Вот куда меня тянут нити. Туда, внутрь. Я совсем близко, вот уже, ещё немного, и меня утащит в железные шестерни, перемелет кости, и я стану смазкой, удобрением для Машины, которая много древнее меня, которая будет продолжать работать даже когда умрут мои дети и постареют их правнуки. Механизм, состоящий из огромных шестернёй, облепленных белыми нитями, гудит, гремит, дышит и… исчезает. Там, где он был, стоит Варя, и грустно улыбается, убирает прядь с лица, складывает ладошки, и на земле возникает тень огромного волка, который скалит пасть, а с клыков капает тёмная кровь. Я кричу имя сестры. Звёзды падают, чертя на небе алые штрихи, их так много, и все они падают; каждая из них, рухнув, уничтожает за раз тысячи жизней, а звёзд так много. Механизм гудит, урчит, только это не Машина, а моя сестра плачет или смеётся. Но Варя исчезла, на её месте снова стоит смесь шестернёй и нитей, царапает небо, и я понимаю, что нет и не было у людей бога, кроме этой ржавой Машины, ей они служат и приносят жертвы, прикрываясь идолами и благими намерениями. Только ей. Машине, войне, Варе, гостье. Какая разница? Бог един во всех лицах. Я просыпаюсь.

Этот сон снился мне редко, но каждый раз продирал до костей, каждый раз наутро, открывая газету или включая радио, я уже знал, какими будут новости.

Написать книгу я решил, чтобы немного избавиться от тяжёлых, ненастоящих дней. Архивы открыли для меня свои двери, и я стал работать. Днём преподавал, а вечером, зарывшись в бумаги, выводил на страницах историю зверств захватчиков. Писал каждый день, по два часа, любой подтвердит, но забросил. Жена сокрушалась и советовала продолжать, но я не мог. Рука больше не могла вывести и слова. Забросил после того, как наткнулся на старую фотографию.

Чёрно-белый снимок, на котором изображён мальчик в майке и шортах, на груди расплывается тёмное пятно, в застывших глазах удивление и непонимание. А на голове чепчик. Цвет зернистый снимок не передал, но это и не было нужно. Голубой. Саню я узнал сразу. Он ничуть не изменился. Сверил даты. Почти три года с момента его исчезновения в лесу, а нет ни малейших изменений, даже одежда та же. Неизвестная жертва садистов. Неизвестная. Так и забросил книгу. К чёрту, решил.

Мир перешагнул в новый век, споткнувшись по дороге.

На очередной юбилей мне подарили квартиру, выходящую окнами на лесополосу. Красивую квартиру, хоть и однокомнатную, в огромном сером доме, свечой возвышающемся над остальными. В последнее время дочь с сыном просят переехать к ним: стало быть, я уже слишком стар для жизни в одиночку, но каждый раз отказываюсь. Я не развалина, хотя и кажусь таким иногда. Нет. Я могу о себе позаботиться.

Вчера нога не давала спать, визжа болью почти как в тот памятный зимний день. От Сани я приобрёл привычку смолить, но папиросы нынче совсем не те, конечно, мне немного не хватает лёгкого привкуса травы. Я вышел на кухню и обнаружил, что в пачке пусто, сплюнул и похромал в ближайший киоск. Путешествие не из лёгких, но я справился отлично, лёд не смог побороть ветерана.

На обратном пути я замер, до боли сжал ручку костыля, нога перестала гореть и теперь просто стонала. Ледяной ветер донёс до меня тяжёлый аромат.

В песочнице, накрытой металлическим мухомором, сидела соседская девочка в шубке, с белоснежным шарфиком, а напротив Варя в грязном, местами пропалённом и дырявом платье. Я не сразу её узнал, помогла косынка. Чумазое личико, тонкие пальчики, волосы, припорошенные то ли снегом, то ли пеплом, и колючая проволока, вплетённая в них.