Не получив ответа на свой вопрос, куратор вздохнул и закрыл журнал.

— Ну что ж. Надеюсь, он в курсе, что будет отчислен, если не явится на сессию.

После этого я решил позвонить Дани.

Я не то чтобы встревожился — в конце концов, я его почти не знал. Но я чувствовал что-то вроде признательности. Если бы не Дани, мне пришлось бы тогда ночевать под дверью общаги.

В общем, когда закончилась консультация, я набрал номер Дани. Телефон молчал. Я набирал несколько раз — безрезультатно. Тогда я решил зайти к нему домой.

Домофон не отвечал. Я проскользнул в подъезд вместе с полупьяной парочкой — парень с девушкой, бурно осыпавшие друг друга ругательствами. Отыскав квартиру Дани, я нажал на кнопку звонка. Снова никакой реакции. Тогда я взялся за дверную ручку и потянул на себя. Дверь оказалась незапертой. При свете дня квартира выглядела еще более загаженной. Тут был полный разгром — и еще здесь воняло, как в бомжатнике.

— Дани, ты здесь? — крикнул я в пустоту коридора.

— Да.

Он лежал на матрасе, закинув руки за голову и глядя в потолок. Выглядел Дани не лучше, чем его загаженная квартирка. Его когда-то белая футболка сделалась грязно-серой, под мышками желтели пятна от пота. Сальные, давно немытые волосы липли ко лбу. Глаза запавшие, с воспаленными веками, будто он не спал несколько суток.

— Ты что, запил? — спросил я первое, что пришло мне в голову.

— Я? Нет, — безразлично ответил он, не отрывая глаз от потолка.

Ноут на захламлённом столе был отключен. Рядом лежал мобильный.

— На звонки не отвечаешь, — сказал я. — В чем дело?

Он слегка пожал плечами.

— Родители. Звонят каждый день. Спрашивают, чем я занимаюсь. Достали.

— Дани, послушай…

Шагнув к нему, я запнулся о край стола — на пол полетели пустые банки из-под консервов, скомканные клочки бумаги, блокноты с исписанными страницами. Я машинально поднял один из упавших блокнотов. На клетчатом листе было выведено гелевой ручкой:

н’гаи тавил э амр

кви'лл д'го

н'гаи

Бред.

Я аккуратно положил блокнот на стол.

— Дани, в универе сессия началась…

— Знаю.

Поразительно — в его голосе не было никаких эмоций. Вообще никаких.

— Препод грозился тебя отчислить.

— Ну и хер с ним, — коротко сказал Дани.

Он лежал всё в той же позе — затылок на ладонях, глаза в потолок. Интересно, сколько дней он пролежал вот так — не двигаясь, не реагируя на телефонные звонки?..

От затхлой вони меня уже начинало мутить. Я бросил взгляд в прихожую — входная дверь была открыта. Свалить бы отсюда…

— Кровь замерзла.

Его слова прозвучали так неожиданно, что меня передернуло.

— Чего?!

— У меня кровь замерзла, — тихо сказал Дани. — Не движется. Приходится гонять ее по телу усилием мысли.

Дани наконец пошевелился. С трудом приподнялся на локте и взглянул на меня, будто не узнавая. Так смотрят на абстрактную живопись. Или на рисунок трещин на стене.

— Я знал, что так будет. Они предупреждали, — теперь он говорил быстро и взволнованно, от былого безразличия не осталось и следа. — Да, они предупреждали. Так бывает с некоторыми неофитами.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

— Кто… предупреждал?

Дани качнул головой и улыбнулся.

— Святители. В гротах огня.

— Твою мать!..

Это все, что я мог ему сказать. Потом я ушел. А как бы вы поступили на моем месте? Мне никогда не приходилось иметь дела ни с психами, ни с обдолбавшимися. Я не знал, как вести себя в такой ситуации. Я ничем не мог ему помочь. Ничем.


Дани все-таки выперли из универа. Его мать приезжала забирать документы из деканата. Сам он приехать не смог, ибо загремел в психушку.

Вполне логично. Я слышал эту историю краем уха. Когда Дани перестал отвечать на звонки, его встревоженные родственники примчались из Гродно в Минск. Их взорам предстали квартира, превращенная в вонючий бомжатник, и совершенно невменяемый Дани. Все правильно. Я на их месте тоже упрятал бы Даника в больничку. Подозревали наркотики, но все оказалось гораздо серьезнее. Его продержали в психушке месяц или около того, потом выпустили, прописав какие-то таблетки.

Я потерял его из виду почти на год. Понятия не имею, где он был все это время и чем занимался. Мне было не до него. У меня была своя жизнь. Я учился. Работал. У меня была девушка. Я строил планы на будущее.

Я хотел стать писателем. Именно для этого я и поступил на филологический. Мне советовали журналистику, но я отказался от этой идеи — не люблю писать под заказ.

Я уже пробовал сочинять небольшие рассказики. Получалось не очень. Технически, все было безупречно, я умел выстраивать фразы, формулировать мысль и все такое прочее. А вот с сюжетами у меня было неважно. Проще говоря, я не знал, о чем писать. О себе? Кому на хрен интересна моя биография? Детективы? Не разбираюсь в криминалистике. Хоррор, мистика? Даже не представляю, что тут можно придумать. Если бы только моя фантазия работала хотя бы наполовину так хорошо, как у Рея Харли…

Рей Харли. Кроме шуток — я был его фанатом. Одно время я считал его западным писателем, но оказалось, что он из наших, просто псевдоним такой. Его рассказы появлялись в каждом сборнике «Морганы». Серия мистики и ужасов, издававшаяся ежегодно. Все книги серии были напечатаны на скверной желтоватой бумаге, с массой дурацких опечаток. Издатель явно экономил на услугах корректора, а художник-иллюстратор, наверное, страдал галлюцинациями — с аляповатых, бездарно оформленных обложек, казалось, вот-вот закапает на пол красная кровь и зеленая слизь.

Да, конечно, студентам филологического факультета полагается читать Мольера и Канта, но мне безумно нравился Рей Харли. Он писал невероятно, дьявольски хорошо. Действие почти всех его рассказов происходило в начале двадцатого века. Это был его конек. «Ар-нуво», изысканный декаданс накануне революции, театральные кофейни, папиросы с опиумом, волоокие египтянки, рожденные в тени пирамид и принесшие в одряхлевшую Европу древние таинства аравийских пустынь. И в каждом рассказе — странные культы, пугающие ритуалы, кровавые жертвоприношения. Откуда только он брал эти сюжеты? Рей Харли был талантлив, чертовски талантлив. Он мог бы стать серьезным писателем, но предпочитал писать ширпотреб для дешевых изданий. Если б я обладал хотя бы ничтожной

3

Сегодня должна была прийти женщина-следователь, но вместо нее явился подпол. Удивительно — на сей раз он повел себя дружелюбно, почти по-отечески. Поздоровался. Положил на тумбочку у койки пачку сигарет. Благосклонно кивнул, узнав, что я не курю. Решил сменить амплуа. Интересно, для чего? Наверное, какой-то хитрый психологический приемчик, чтобы заставить меня расколоться. Зря стараются. Я уже рассказал им все, что знаю.

Что они хотят услышать на этот раз? С чего все началось? Я уже говорил. Началось все с Книги… Но нет, подполковник и слышать не хочет о Книге. Его интересует исключительно криминал. Ладно. Рассказываю снова.


В тот вечер Рей и Дани снова погрызлись. Я помню это так отчетливо, будто все произошло накануне. В нашей хибаре всего одна комната. Минимум мебели — продавленный диван, две койки, стол, пара табуреток. Сломанное кресло, заваленное одеждой, которое мы используем вместо платяного шкафа. Между прочим, очень удобно.

Тускло светит керосинка на подоконнике. Рей валяется на койке, вертит в руке пухлый конверт. У койки на полу стоит дряхлый раздолбанный магнитофон на аккумуляторных батарейках. Модель конца 90-х, с двумя отсеками — для компактдиска и для пленочной кассеты. В те времена компакт-диски были редкостью, и этот комбайн, наверное, считался продвинутой моделью. Магнитофон включен, и на всю хибару орет The House of the Rising Sun группы Animals. Любимая песня Рея. Дани ее ненавидит. Он ненавидит все, что имеет отношение к «грязным хиппи», в частности — западную музыку шестидесятых. Дани сидит за столом, обхватив голову руками, зажав уши ладонями. Невидящими глазами смотрит в раскрытую Книгу, пытаясь сосредоточиться.

Накануне они с Реем уже успели поругаться. Не слишком сильно, без мордобития. Рей продал издателю свой новый рассказ. Получил гонорар. Дани предложил сложить эти деньги в нашу общую кассу, Рей отказался. Далее состоялся их обычный обмен «любезностями» — я уже привык и почти не реагирую. Теперь Дани сидит в углу, пытаясь сосредоточиться над Книгой, а Рей валяется на койке, размахивая конвертом с гонораром. Будто нарочно для того, чтобы еще сильнее поддеть Дани.

Я лежу, натянув на голову одеяло. Пытаюсь уснуть. За время своей жизни в общаге я научился засыпать в любой обстановке — при включенном свете, при орущем магнитофоне, под ругань и пьяный гогот. Я зверски устал — от Рея, от Дани, от всего того, чем мы сейчас занимаемся. При других обстоятельствах наша компашка давно бы разбежалась на все четыре стороны, но мы зашли слишком далеко. Мы уже не можем остановиться.