Вши покидали остывающую плоть.

Тушумах сплюнул от омерзения — глупо было устраивать бойню, здесь, в маяке. Потом абсурдность мысли выдавила из него улыбку: чистота жилища больше не должна волновать его.

Он сделал шаг вперёд, наблюдая за аппетитной тенью, которая выпадала из-за колонны. Воздух благоухал новыми ароматами: кровь, испражнения, оттенки мёртвых тканей. Сейчас бы вобрать в себя всё это, заполнить опустошённые резервуары…

Нет, решено.

Он идёт к финишу своего долголетия.

Тушумах шёл вперёд и уже улыбался в полный рот, обнажив заточенные иглами зубы.

***

Себай выдался из тени и начал поднимать топор. Широкий стальной полумесяц всходил в пыльный небосвод, нависая над колдуном.

Смотритель маяка дрогнул. Вспомнил, как много веков назад поднялся с колен посреди замкнутого круга из стен и присягнул на верность, обретя силу и бессмертие. Которое наскучило, всё так- но холодная мгла нетленной пустоты, что сулит окончательная смерть, теперь по-новому взглянула на него. В упор: жёлтым глазом, подёрнутым белёсой плёнкой.

Усталость и разочарование были ничем по сравнению с просторами, раскинувшимися за провалом зрачка. Они, просторы, и являлись — Абсолютным Ничем. В котором ему плыть, возможно, вечно.

Тушумах запаниковал. Он пожалел, что пригласил людей.

Тень поднятого топора упала поперёк его лица.

Колдун понял, что не успеет собрать достаточно запахов и теней, чтобы оживить ментальные щупальца. Но он попытался: втянул уголком глаза тень жирного паука под потолком вместе с узором паутины, судорожно вдохнул запах пота Себая и конденсат камня. Потянулся к мёртвым телам. бесполезно, их густые ароматы не так быстро проглотить.

Человек ударил его топором.

Тушумах попытался сделать шаг назад — всё, на что сподобилось его тело, — но тень топора прыгнула, впилась, прошла насквозь. Лезвие срубило голову чуть выше тонких губ, так быстро и чисто, будто откинулась крышка чудовищной пепельницы. А потом была кровь. Тёмный фонтан ударил в потолок и опал раскрытым зонтом.

Голова скатилась по плечу колдуна, тяжело застучала по полу и замерла, сочась красным, будто разбитая бутыль вина. Себай посмотрел вниз и наткнулся на чёрный взгляд. Ошибка.

Смотритель маяка ещё был жив.

Обезглавленный, он двинулся на Себая. Глаза человека опустели. Руки Тушумаха тянулись к собственному палачу, который пятился, свободной рукой отирая лицо от содержимого вен и артерий колдуна — словно кто-то разбил ему о голову пузырь с кровью.

Себай забыл об оружии, холодные нити сковывали мозг, сотни запахов обволакивали мысли, а ярость того удара, что лишила колдуна головы, бесследно исчезла. Топор выпал из ослабшей руки, едва не отхватив пальцы левой ноги.

Тело Тушумаха сделало шаг, ещё один, и ещё, ухоженные пальцы скользнули по груди Себая и сорвались с жалким трофеем: чёрной, как глаза Смотрителя маяка, пуговицей.

— Уйди, — прохрипел Себай.

В голосе была надежда ребёнка, натягивающего на голову одеяло, чтобы прогнать монстров.

Кровь пульсировала из рубленой раны, тошнотворный фонтан иссякал — слабые, затухающие толчки.

Человек упёрся спиной в стену и приготовился умереть.

Неожиданно бессилие отступило, и Себай поднял руки, защищаясь. Не пришлось. Тело Тушумаха покачнулось, острые колени подломились, и колдун завалился назад, как и подобает обезглавленным телам.

А потом Себай увидел Чена. Лёжа на полу, мальчик обнимал отрубленную голову Тушумаха, словно мягкую любимую игрушку. Спустя два удара сердца Себай осознал новые детали. Кровавые разрезы на месте глаз колдуна — от виска до виска через переносицу — и рукоять ножа, торчащую из черепа. Мальчишка лишил Хозяина маяка глаз и насадил на сталь, как яблоко.

Себай опустился на колени. Даже без головы, Тушумах едва не прикончил его: вот откуда это бессилие тряпичной куклы, навалившееся безволие. Только сейчас человек понял, что произошло — целиком. Если бы не Чен.

Возвращение к полному контролю над сознанием было тяжёлым, Себай усиленно дышал.

— Она смотрела на тебя. — сказал мальчишка, — с пола. и ты выронил топор.

— Ты молодец, — Себай попытался встать. — Как нога?

Чен не ответил — видимо, потерял сознание, свернувшись калачиком вокруг окровавленного куска плоти, головы Ту-шумаха. Или умер.

Себай пополз к мальчишке.

И тут с ним заговорил Маяк, так властно и порывисто, что не оставалось сомнений — к нему обращается живое существо, а не просто безумные старые камни, сложенные в пирамиду. Не сотни забитых мхом ртов-щелей, а монолит. Дух Маяка.

— Смотри, — сказало строение.

И Себай смотрел. Туман эпох окутал его, скрутил внутренности, выжег клеймо видений. Он видел, как вокруг Маяка возводятся и рушатся здания, горят костры, бушуют стихии, с корнями вырывая деревья и гребнями вздымая пыль. Как гниют деревянные домики, всасывая размокшие, кишащие личинками крыши, как высыхают болотные лужи и тянутся к небу новые постройки. Чтобы снова стать грудой камня и дерева. Чтобы разрастись концентрическими кругами вокруг несгибаемой годами пирамиды с линзами красного льда на вершине, с вечным зовом властителя — центра, пусть и крошечного, человеческого муравейника. Город менялся, Маяк стоял. Правил. Себай видел людей — в костюмах разных эпох, с мечами и пистолетами, — они приходили и гибли. Рядом, вокруг, иногда — внутри башни. Самых смелых тянуло сюда, самых безрассудных, наравне с простыми посредственностями. Лишь единицы знали причину этого зова, а самые никчёмные просто дохли, как жуки в огне. Убивали друг друга с перекошенными яростью ртами, и те, кто ещё мог идти — уходил. Игрушки Смотрителя маяка, Тушумаха. Или его несостоявшиеся убийцы.

Нет-нет, игрушки Маяка Человеческой Жестокости.

Потом ветер видений ослаб. Последнее, что видел Себай — свалку за толстыми стенами: джунгли ржавых конструкций, гнилых проводов, деревянного лома, изгаженного экскрементами животных и бродяг, и всякого разного мусора. Теперешние дни. Защитный ров древнего Маяка.

Город жил вокруг чёрного сердца, и ни завоеватели, ни эпидемии, ни стихии не смогли стереть его с лица Земли. Они лишь ломали и перестраивали его, как детский конструктор с пластмассовыми солдатиками, которых всегда можно заменить новыми. И где-то в предтечах каждого зверства пульсировала воля каменной твердыни.

Туман впитался в поры его тела и остался внутри. Себай постарался не думать об этом. Маяк был живой; Тушумах — всего лишь его руками, которые любили продавливать сквозь пальцы чужие жизни. Руки, которые устали служить хозяину, но в последний момент исступленно возжелавшие жить. Тушумах позвал Себая, выбрал его в качестве собственного палача, но близость пустоты испугала его.

Наверное, всё так и было, думал человек.

Он полз, его два раза вырвало желчью— казалось, мембрана желудка вытолкала наружу всё, даже внутренности. Добравшись до Чена, он прижал дрожащие пальцы к тонкой шее, стараясь нащупать пульс.

Мальчишка не дышал, сердцебиение — прямая безударная линия.

Себай попытался заплакать, и тут Маяк снова обратился к нему.

— Слушай! — приказал каменный монстр.

И Себай слушал. Не желал, но выбора не было. Сплетённые в косы голоса: вои, крики, шёпот, смех, песни. Его перепонки лопнули, но голоса не умолкли. Через минуту он улыбался им, пил, как ликёр. Разнооктавный шум, намотанные на бобину времени кишки человеческой речи.

— Вдыхай! — сказал Маяк.

О, как жадно он обонял. Каждый запах. Испарение его собственной рвоты, оставленной полосой на полу, дыхание сухой древесины массивного стола, аромат пыли, кожи, крови, железа, мёртвых насекомых. Он раскладывал эти запахи в своей голове, мешал из них коктейли, поглощал и копил, чувствуя, как силы напитываю разум. Он ощущал заплутавшего путника в квартале от свалки; ещё немного, несколько глотков — и он сможет подвести его к обитой железом двери, заманивая, точно голодного пса куском мяса, а после… заставить съесть свои пальцы. Всё что угодно.

Но ароматов не хватало.

— Возьми тень!

И он взял. Срывал рождённые светом серые кляксы. Колыхание грязных штор, клубы мрака под винтовой лестницей, гроздья теней от потолочной лампы. шкаф, балки перекрытий, тело Чена, останки Тушумаха, другие тела — он забрал их тени и сделал из них гарпун.

— Встань, Смотритель, — сказал Маяк. Почти что нежно, мягко.

Себай встал.

— Как мне тебя звать?

Барский жест Маяка — видимость свободы выбора.

Себай на секунду задумался.

— Зови меня Тушумах.

И его чернильные глаза заслезились счастьем служения, ещё нетронутым тяжестью лет.