Воспоминания мучительны.

Город отверг своих обитателей. Оживающая память подсказала ему начало.

Однажды, в глубокой подземной пещере на его окраине зародилось Нечто. Как-то Оно было связано с теми, кто помог городу подняться вверх из каменистой почвы пустыни. Это Нечто не было похоже на его прежних обитателей. Осторожно, но вместе с тем настойчиво, Оно расширялось, постепенно заполняя все подземные пустоты города, а затем в какой-то момент город почувствовал себя.

Это не было суетливое живое мельтешение, присущее его человеческому населению. Не являлось это и силой, приводящей в действие построенные людьми машины, не походило на ветер, ливни и подземные толчки, но одновременно являлось всем этим одновременно. Всем — и еще чем-то большим, для чего у города не было ни слов, ни образов.

Именно тогда мягкая водянистая плоть населявших его существ превратилась в страшную болезнь. Люди, птицы, животные, даже трава и деревья не могли более сосуществовать вместе с каменным лесом человеческих построек.

Город хотел остаться наедине с собой.

И выбор был сделан. Жизнь ушла, предоставив каменно-бетонного монстра самому себе. Так было лучше для обеих сторон.

Неизвестно сколько лет — или веков — прошло так. Город впал в блаженную спячку, в надежде на отдых.

Но с течением времени становилось ясно, что и этот сон не может принести ему удовлетворения. Не хватало еще чего-то для окончательного утоления тайного желания, скрытого даже от его собственного сознания.

Возможно, это как-то было связано с уходом живых.

Город успел отвыкнуть от жизни, создавшей его. И вот теперь, спустя столько времени, одна из частиц той жизни вновь проникла на некогда запретную для неё территорию.

Он настороженно следил за этой частицей. Он позволил ей прогуляться по крышам, незаметно наслаждаясь забытыми ощущениями от живого существа, спокойно и безбоязненно прогуливающегося по его улицам, и, в то же время, опасаясь пробуждения в себе непонятного Нечто, заставившего его когда-то отказаться от населявших его живых существ всех видов и пород.

Город смотрел на самого себя, проникая в глаза случайного пришельца и отражаясь в них. Забытый, покинутый, разрушающийся — однако, не могущий умереть окончательно и бесповоротно до тех пор, пока последние его башни не осыплются тончайшей пылью, которую унесет ветер. Но до этого пройдет еще очень и очень немало лет и веков. И в течение этого времени он не увидит на своих улицах ничего живого. Лишь случайные гости могут забрести сюда, подобно этому коту.

До сих пор город не задумывался над такими вещами. Изгнав людей, он получил лишь часть желаемого. Прошедшие века — ничто по сравнению с той вечностью, что предстоит ему пережить до момента окончательного разрушения. Люди, умеющие строить на века, могли бы конечно помочь ему сократить этот срок, разрушив его; но, похоже, им это не было нужно. Город устраивал их именно в виде разлагающегося трупа, оставленного в качестве памяти для потомков. Трупа, к которому никто не смеет приблизиться.

Полуразрушенные города всегда привлекали людей, что приходили туда в поисках забытых сокровищ или потерянных знаний. Самые разные города, посёлки, просто скопления построек, по тем или иным причинам оставленные своими обитателями — но только не этот город. Судьба его оказалась отличной от них — оставаться забытым всеми местом, куда никто не войдет до скончания веков. Жизнь упорно игнорировала его, того, кто сам отказался от нее первым.

Кот, появившийся в городе волею желтой реки, не был человеком. Но, однако, он был живым. Первым живым существом, появившимся здесь за громадный промежуток времени. Пройдя сквозь невидимый барьер страха и отторжения, возможно, даже не заметив его, он сумел нарушить вынужденный многовековой покой ожидания города, больше всего на свете желавшего умереть и не способного сделать этого сам, без помощи живых.

Но долгое ожидание в абсолютной изоляции не прошло для него бесследно.

Жизнь вернулась в город, пусть даже не совсем та, которую он ожидал. Невидимое Нечто, давшее ему когда-то разум, никак не прореагировало на случайное появление одной из ее маленьких частиц. Кот не мог принести городу столь желанную смерть — это могли сделать лишь время и люди.

И всё же, это было возвращение жизни. Пусть и не такое, каким он себе его представлял — сейчас это уже не было важно.

Город взглянул в раскрывшуюся перед ним Вечность, и с облегчением вздохнул всеми зданиями, колодцами и подземными тоннелями, радуясь открывшейся перед ним свободе. Окончательная гибель ещё невообразимо далека, но теперь дожидаться её будет куда как легче.

Наконец-то он мог позволить себе сойти с ума.

Андрей Плотник
Подношение Тсатоггуа

Изображение к книге АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 1

Как-то раз на берег близ древнего города Кафур зелёные морские волны вытолкнули странное изваяние — статуя около шести локтей в высоту изображала фантастическое существо, нечто среднее между когтистым ленивцем и летучей мышью, с широким тонким ртом и прикрытыми в полусне глазами. Предмет был весь покрыт тиной и присосавшимися морскими раковинами. Судя по всему, он много времени провёл на дне морском, среди ила и безмолвных рыб.

Статую нашёл рыбак с побережья, и в тот же день отвёз её в Кафур, где показал таинственное изваяние горожанам и самому императору. Надо сказать, что жители Кафура были в основном образованными людьми, поэтами и философами, с тонкими манерами и хорошим вкусом. Уж они-то могли с почтением отнестись к чужому искусству или иной вере. А в этой статуе ясно угадывался предмет поклонения — возможно, это было божество какого-то древнего и далёкого народа. В основании каменного идола ясно читалось: «Тсатоггуа», и жрецы тут же обратились к ветхим фолиантам, оплетенным кожей птеранодонов, пытаясь отыскать упоминания об этом неудобопроизносимом имени. Однако их попытки не увенчались успехом, и стало ясно, что о Тсатоггуа в Кафуре никогда не слышали.

Так как жители этого города очень легко перенимали чужую веру, то неведомое божество тут же было присоединено к и без того сильно разросшемуся за долгие годы кафурскому пантеону. Статую очистили от тины и водрузили в светлом храме на побережье, где виноградные лозы густой сетью покрывали мраморную поверхность изящных колонн. Для Тсатоггуа было выделено несколько жрецов, дабы они воскуряли благовония и возносили молитвы этому сонному божеству. Но вскоре между жрецами возникло разногласие по поводу одного весьма важного вопроса, а именно — какие дары нужно подносить Тсатоггуа? Младший жрец Таф говорил, что этому богу наверняка понравятся сказочные плоды из светлых садов Кадаферона, ибо рот Тсатоггуа, на первый взгляд, не был приспособлен для какой-либо иной пищи. Средний жрец Млур сказал, что ноздри Тсатоггуа выглядят очень чувствительными, а значит, в качестве подношений следует использовать нектар, благовония и пряности — всё, что источает приятный аромат. Старший жрец критически отнёсся к предложениям своих коллег, и предположил, что в качестве подношений нужно использовать необычные и яркие зрелища, ибо сонные глаза Тсатоггуа прикрыты от скуки, и только прекрасные танцовщицы и произведения искусства смогут ублажить этого бога.

И, так как жрецы не смогли прийти к какому-либо согласию, в конце концов было решено использовать все три предложенные варианта. Когда сгустились фиолетовые сумерки, в храм на побережье внесли богатые дары — фрукты из далёкого Кадаферона, благовония и пряности из древнего Венда, а также лучшие произведения искусства местных и заморских мастеров. Восемь танцовщиц должны были исполнять свои самые причудливые танцы всю ночь напролёт перед серокаменной статуей из моря. Когда всё было приготовлено, жрецы воздали молитву Тсатоггуа и, уверенные, что божество выберет себе жертву по нраву, разошлись по своим покоям. Неподвижная статуя проводила их сонным безучастным взглядом.

И ночь простёрлась над дремлющим Кафуром, а как только утреннее солнце прогнало темень и сон, жрецы Тсатоггуа поспешили в храм на побережье, желая узнать, какие дары избрало для себя таинственное божество.

Они вошли в светлый храм, позвякивая на ходу многочисленными золотыми украшениями, и их изумлённым взорам предстала жуткая картина — мраморные плиты пола покрывали разбросанные и раздавленные фрукты, специи и благовония были рассыпаны, а великолепные произведения искусства — уничтожены, обращены в пыль под чьими-то нещадными ударами. Все эти дары явно пришлись не по вкусу Тсатоггуа.