Помнишь, ты спросила, было ли в моей жизни событие, которое совершенно вывело меня из равновесия? Я еще посмеялся над самой идеей чего-то подобного и заявил, что далек от таких банальностей; на самом деле мне не хотелось воскрешать его в памяти. Но я забегаю вперед: позволь мне, так сказать, начать с азов…

Это произошло около восьми лет назад[15]. Стоял ничем не примечательный унылый осенний полдень, и я прогуливался по старому Еврейскому торговому кварталу[16], когда вдруг увидел его. Меня только от одного воспоминания в дрожь бросает! Как бы то ни было, переходя улицу, я поднял глаза и уперся взглядом прямо в этот ужасный предмет, красующийся — вот уж верх непристойности! — в витрине торговца старинными книгами и антикварными редкостями[17].

Хотя я уже много месяцев чувствовал недомогание — меня то и дело лихорадило[18], и мой лечащий врач советовал избегать лишних волнений, — я спешно пересек бульвар и прижал ладони к холодному стеклу витрины.

Меня обуял ужас оттого, что жизнь вокруг продолжалась, как если бы на свете не было ничего более естественного. Внимание мое сузилось до предела и сейчас было сосредоточено на этой самой секунде, на этом мгновении, пронизанном отвращением и осознанием, которые пробудила эта вещица. Небо на миг помрачнело. На меня накатила дурнота, в желудке неприятно засосало. Я оторвался от витрины. В этот момент мне показалось, будто из мира исчезли все краски, а холодный воздух стал спертым, словно дыхание великана. Тут какой-то налетевший на меня прохожий выругался и тем самым вернул меня к реальности. Я вытер проступивший на лице пот, поправил галстук и решил зайти в лавку.

Перешагнув узорчатый порог под невыносимо громкое для моих обостренных чувств звяканье старинного дверного колокольчика, я оказался внутри, где затхлая атмосфера сочеталась с нешуточным — даже по сравнению с промозглой поздней осенью снаружи — холодом. Внутри у меня все заледенело: колючий воздух здесь казался живым, и куда бы я ни посмотрел, взгляд мой наталкивался на что-то неописуемо омерзительное. Из каждого уголка этой на удивление просторной лавки выглядывали жуткие гравюры и сумрачные портреты, а тускло освещенный торговый зал, казалось, едва мог вместить все objets d’art, которые владелец насобирал за многие годы. Отовсюду так несло гнилью старой мебели и еще более старых книг, что у меня защипало в носу. Я окинул взором бутыли с хранящимися в мутной зеленой жидкости эмбрионами-уродцами, обтянутые шершавой кожей засушенные головы с пустыми глазами, разноцветные куклы вуду с Карибских островов, диковинные кожаные фолианты, видимо с арабского[19] Востока, корешки которых были украшены надписями на санскрите…

Когда мой взгляд вновь обратился к витрине, на которую я глазел всего минуту назад, за спиной с ужасающей бесповоротностью захлопнулась тяжелая дверь, и я ощутил, как горло у меня сжалось. Напрасно я во все это ввязался. Я уже было решил развернуться, уйти прочь и попытаться забыть об этой безумной кунсткамере, но не успел…

— Mon Dieu![20] Вы вернулись, как я погляжу, — раздался голос владельца лавки откуда-то из глубины комнаты.

В последнее время я испытывал серьезные приступы дежавю; и по мере того как хозяин, сутулый, весь покрытый морщинами, шаркая, подходил ко мне все ближе, неприятное чувство в очередной раз накрыло меня мощной, вызвавшей головокружение волной.

— Au contraire, Monsieur[21]. Я совершенно уверен, что не имел еще удовольствия посетить ваше славное заведение… Может, это был мой брат-близнец?

Моя неуклюжая попытка пошутить была встречена непроницаемым молчанием старика, который стоял теперь прямо передо мной, опираясь на узловатую деревянную трость, увенчанную набалдашником в виде серебряного черепа, задумчиво поглаживал белую бороду и внимательно рассматривал меня, прищурив пронзительно-голубые глаза за толстыми очками в проволочной оправе. Выждав немного, он расправил покрытые шалью плечи и сверкнул улыбкой.

— Oui, довольно занятный двойник. Чем могу служить? — Старик помолчал, затем наклонился вперед и с заговорщицким взглядом поверх очков тихо, но внятно продолжил: — Позвольте выдвинуть предположение — вещица в витрине, угадал?

На мгновение мне показалось, что мир крутнулся вокруг своей оси. Я еще раз оглядел тесное помещение, заполненное укутанными пылью диковинками и редкостями со всех концов света, масками из неизведанных уголков Африки, амулетами племен каннибалов из Папуа — Новой Гвинеи, магическими побрякушками дикарей Южной Америки и азиатских фанатиков.

— Да, — выдавил я наконец, — в витрине.

Наши взгляды скрестились, и я вдруг понял, что не слышу больше шума улицы; в ушах раздавались только скрип деревянных полок и прерывистое, свистящее дыхание владельца лавки. Я снова вытер пот со лба, хотя в темной комнате было настолько холодно, что от моего дыхания шел пар. Быть может, лихорадка вернулась. Или дело было в чем-то еще.

Хозяин кивнул:

— Я так и подумал. Ровно как и вчера, как и все дни до этого…

Я пытался было снова ему возразить, но он уже отвел свой ледяной взгляд, разорвав установившуюся между нами связь.

Здесь необходимо сделать отступление. Хотя старый лавочник и настаивал на том, что мы уже встречались, я знаю, что это не так. Его намек на мой «вчерашний» визит не мог иметь под собой никаких оснований, поскольку в тот день я находился в соседнем городе, на похоронах моего бедного брата Штефана[22], который все-таки скончался от полученных ран[23], и даже нес его гроб вместе с Эрнстом, Алистером и Айзеком. Учитывая значительное расстояние между городами и мое плохое самочувствие, я никак не мог присутствовать на похоронах и посетить данное заведение в один и тот же [неразборчиво].

— Oui, oui, припоминаю. Вы здесь впервые.

Легонько постукивая пальцем по виску, старик направился в сторону витрины. Я последовал за ним, лавируя между забитыми полками и какими-то непонятными, подвешенными к потолку предметами. В облачке пыли, потревоженной нашими шагами, странное, докучливое ощущение дежавю нисколько не растворилось; все происходящее носило причудливый характер, более свойственный горячечному бреду.

Стекла старых эркерных окон-витрин задребезжали от внезапно налетевшего порыва ветра. Давление резко упало, и в висках начало глухо стучать: обычное дело для прибрежного городка перед штормом. Устье гавани на противоположной стороне залива[24], ясно просматривающееся через затянутые тонкой пленкой грязи окна, озарялось всполохами слабеющего оранжевого солнца. Потрепанная черепица над антикварной лавкой постанывала под ударами ветра. На улице не было ни души; булыжная мостовая блестела от дождя, а в лужах отражалось зловещее мерцание газовых фонарей[25]. Пока я наблюдал за тем, как город погружается в сумерки, меня густым туманом обволакивал ужас. В этой части порта я бывал лишь изредка, еще реже оказывался вне дома так поздно, особенно в это время года, когда вечерами тьма столь безоговорочно сменяет свет. У меня сжалось горло, пересохло во рту, а челюсти свело судорогой, от чего головная боль еще усилилась.

— Надвигается гроза, — заметил хозяин, всматриваясь в воды залива.

В порту раздался штормовой сигнал. К этой секунде напряжение стало для меня невыносимым, и я понял, что должен уйти оттуда — [неразборчиво] и начисто забыть об этой жуткой лавке и ее содержимом.

— [Неразборчиво], — произнес он наконец, протиснулся к витрине и запустил внутрь руку.

Я в который раз вытер пот со лба. К головной боли теперь добавились спазмы в желудке.

— Быть может, если вас это слишком затруднит… — Мой сиплый голос перешел в шепот.

— Нет-нет, одну секундочку; это всегда занимает не больше секунды [неразборчиво]…

Еще одно загадочное замечание торговца. Я уже начал задаваться вопросом, не теряет ли старик чувство реальности[26]. Ветер усилился. На улице теперь стало совершенно темно. Всполох молнии разрезал ночь, следом низко пророкотал гром. Мой взгляд выхватил нескольких горожан, что шли, пошатываясь, под шквальными порывами крепнувшего ветра, — они казались мне странноватыми, болезненными созданиями, скрытыми от посторонних глаз коконом из потрепанных пальто и замусоленных перчаток. Борясь с ветром, они упрямо держали путь на открытие Церемонии[27], движимые, без сомнения, давней традицией Ритуалов[28]. Я и в самом деле забыл о возвращении сего возмутительного, варварского, длящегося пять лет действа[29]. Отсталые селения вроде этого так глубоко погребены под гнетом своих традиций, настолько закостенели в своих порядках, что, кажется, теряют все [неразборчиво] и здравомыслие, когда речь заходит о подобных «укоренившихся в истории» доводах в защиту срежиссированных бесчинств. Хлестая по витринам, буря облепляет гнилыми листьями подрагивающие в оконных переплетах стекла, а свет в магазине, и так приглушенный, тускнеет. Наконец я отворачиваюсь, снова во власти тревожного ощущения, что проживаю кошмарный сон, хотя и знаю, что это не так. А хозяин лавки уже стоит рядом со мной, демонстрируя мерзкую вещицу, которую он достал из витрины[30].