— Нам стоит продолжать работу, — заявил археолог аспирантам. — Эти раскопки слишком важны, чтобы отказаться от них из-за одного досадного инцидента. В любом случае мы мало чем еще можем заняться.

— Без землекопов придется трудно, — напомнил Уайт.

Ласки кивнул:

— Вот поэтому мы станем продвигаться неспешно. Мы же не хотим что-либо упустить, и упаси нас боже от несчастного случая. Как вы все знаете, мы почти расчистили туннель от щебня и камня. Георадары показывают, что за ним — значительного размера камера. Завтра мы наверняка до нее доберемся, даже без землекопов.

Уайт кивнул и оглядел остальных аспирантов, пытаясь понять общий настрой.

— Мы только за, — подтвердил он.

— Отлично. — Ласки обернулся к Амундсону: тот сидел за столом, положив перед собой распечатку отсканированного изображения лицевой стороной вниз.

— Сделайте еще один скан, — велел он.

— Результат будет тем же самым, — заверил Амундсон.

— Все равно просканируйте еще раз. Мы должны быть абсолютно уверены, что это не какие-то случайные помехи изображения, порожденные самим устройством.

Амундсон спорить не стал. Распоряжение имело смысл. В любом случае надо же как-то убить время? Он не профессиональный археолог; следовательно, на раскопках помочь ничем не сможет, даже будь он склонен предложить свои услуги в качестве землекопа.

— Боюсь, завтра вам придется работать в одиночестве, — заявил Ласки. — Все остальные нужны мне в туннеле.

— Теперь, когда томограф уже установлен, это не проблема.

Час спустя он перепроверял результаты тестирования в палатке, когда вошла Люс, одетая лишь в желтый шелковый халатик, завязанный у пояса. Ее короткие белокурые волосы были в идеальном порядке, но пудра на щеке не могла полностью скрыть синяка.

Амундсон изумленно вытаращился на нее, не вставая со стула. Он никак не ждал ответного визита, учитывая напряженность обстановки. Сегодня ночью секс в его списке приоритетов занимал не самое высокое место.

— Он тебя ударил?

Люс легонько дотронулась до щеки и поморщилась:

— Какая разница? Я делаю, что хочу и когда хочу.

Она подошла к столу, взяла в руки распечатку, перевернула ее и завороженно уставилась на изображение — словно загипнотизированная змеей.

— Что это значит? — чуть слышно спросила она.

— Это значит, что мы все прославимся — и с вероятностью разбогатеем. Подобных открытий еще никто не совершал.

Девушка досадливо покачала головой:

— Но значит-то это что? Почему наши собственные лица?

— Понятия не имею, — отозвался Амундсон, мечтая про себя, чтобы она просто-напросто развернулась и вышла из палатки, дав ему возможность спокойно закончить работу. — Это вам, археологам, предстоит выяснить. Я всего-навсего инженер.

— Как думаешь, а изначальное лицо колосса, до того как его стесали зубилом, производило такой же эффект? И люди, глядя на статую, видели в ней самих себя?

— Да, наверное, — согласился Амундсон. — Мой томограф в точности воспроизвел подлинное лицо статуи. Не вижу, с какой стати эффект был бы иным.

— Вот поэтому лицо и уничтожили, — убежденно пробормотала девушка. — Видеть самих себя людям было невыносимо, так что они повалили статую и, стесав лицо, зарыли ее в землю.

— Наверное, ты права, — согласился Амундсон, перебирая распечатки полученных данных. — Послушай, Люс, на самом деле я сейчас страшно занят, и…

Не успел он докончить фразы, как девушка уже уселась к нему на колени, обхватила ногами бедра, руками обняла за плечи и просунула язык ему в рот. Халатик ее распахнулся, напрягшиеся соски тугих юных грудей вжались в его рубашку. Люс выгнулась, приподнялась и качнула грудями из стороны в сторону над его лицом. Сладострастно застонав, запустила руку ему между ног.

…Люс лежала, вытянувшись наискось на его раскладушке; Амундсон жадно вонзался в нее. А что было перед тем? Где-то на задворках разума трепыхалось осознание того, что девушка совершенно нага, а на нем лишь расстегнутая рубашка. Но он напрочь не помнил, как дошел до постели и снял штаны. Он раздраженно стряхнул с себя рубашку, наслаждаясь новообретенной свободой. Его переполняла жизненная сила — точно некий могучий зверь пробудился от долгого сна. Люс куснула его в плечо, и Амундсон ударил ее по лицу, один раз, второй, третий, пока не разбил ей верхнюю губу, и на оскаленных белых зубах не заалела кровь.

Только когда он сполна утолил свою похоть и, тяжело дыша, раскинулся поверх нее, Люс оттолкнула любовника и встала с раскладушки. Скользнула по нему беспокойным, ищущим взглядом, как будто он более не представлял для нее интереса. Оба молчали. Губа девушки сочилась кровью, и Амундсона захлестнул стыд пополам с раскаянием. Он, конечно, не ангел, но он сроду не поднимал руки на женщину. Люс нагнулась, подобрала шелковый халатик, влезла в рукава, запахнулась, резким рывком затянула пояс. И, не оглянувшись, вышла из палатки.

Амундсон остался лежать поперек раскладушки нагишом, вслушиваясь в звуки собственного дыхания. Что, черт подери, на него нашло? В одно-единственное краткое мгновение скучающее безразличие сменилось жаркой похотью и неистовством. Это он при виде крови на девичьем лице так возбудился. Прежде такого не случалось. Секс всегда бывал для него приятен, но в разумных пределах, никакого экстрима. Нынешняя вспышка страсти совершенно его обессилила. Внезапно веки его отяжелели, глаза закрывались сами собой. Амундсон устроился на раскладушке поудобнее и провалился в забытье до утра.

6

Он вышел из палатки: солнце уже поднялось высоко над восточным горизонтом; валуны, разбросанные тут и там по каменистой земле, успели согреться в его лучах. Амундсон почти обрадовался, обнаружив, что проспал и что все археологи, за исключением Сайкса, к тому времени ушли раскапывать туннель. В общем шатре Сайкс накормил инженера яичницей с гренками и напоил черным кофе. Амундсон благодарно потягивал горьковатый напиток. В висках пульсировала головная боль, перед глазами все расплывалось.

У Сайкса, по всей видимости, тоже выдалась тяжелая ночь. Коротышка-англичанин на удивление попритих и свои кухонные обязанности исполнял в отрешенной задумчивости. Убрав со стола тарелки и столовые приборы, он объявил Амундсону, что уходит помогать на раскопках.

Инженер рассеянно кивнул и даже головы не повернул ему вслед. Ему не давал покоя вопрос, заданный Люс накануне вечером. Почему наши собственные лица? Что это значит — увидеть самого себя, выставить на всеобщее обозрение свою сущность?

Амундсон захватил распечатку с собой в столовую. Теперь она лежала рядом с кофейной чашкой, изображением вниз. Инженер перевернул лист и, держа его прямо перед собой, внимательно рассмотрел. С распечатки на него глядело лицо, которое, со всей очевидностью, принадлежало ему самому, и никому другому. В уголках губ притаилась усмешка — или это ему только кажется? Чем дольше Амундсон смотрел в черно-белые глаза, тем больше менялось выражение этого лица: от иронически-насмешливого до надменного… а вот теперь рот скривился в презрительной ухмылке. Губы чуть подрагивали, словно изображение пыталось заговорить с ним.

Амундсон отложил бумажный лист в сторону и протер глаза большим и указательным пальцем. Неудивительно, что воображение у него шутки шутит, учитывая, в каком стрессе он пребывает последние несколько дней.

Инженер снова взял распечатку в руки и пристально изучил ее, пытаясь посмотреть на изображение отстраненным взглядом. Это никакое не лицо. Это наверняка какой-то код — последовательность символов, рассчитанная на то, чтобы воздействовать на человеческий разум на самом глубинном уровне и вызвать одну и ту же иллюзию у любого смотрящего. Он видит не код, он воспринимает лишь воздействие этого кода, а вот на бумаге наверняка пропечатан сам код как таковой — и он же был запечатлен в каменном лице колосса много тысяч лет назад.

У исполняемого кода, который самовоспроизводится от одного носителя к другому, есть бытовое название. Вирус. То, на что он смотрит на бумаге, на самом деле не будучи в состоянии увидеть, — это, должно быть, какая-то разновидность ментального вируса, передаваемого посредством зрения.

Амундсон перевернул лист лицевой стороной вниз; руки его дрожали. При одной мысли о сверхразуме, необходимом для создания такого кода, мороз подирал по коже. Никакая древняя человеческая культура не смогла бы породить ничего подобного или по крайней мере ни одна из культур, науке известных. Разве что код был создан чисто интуитивно — или передан извне, из некоего внешнего источника, находящегося на более высокой ступени развития. Может, если разделить код на составляющие, удастся его проанализировать, не подпав под его влияние.