Федор шагнул через арку, и в этот момент дверь подвала с шумом распахнулась. На пороге, всего в нескольких шагах от Федора, стоял субтильного сложения молодой человек с бутылкой вина в руке. Широкая улыбка быстро сползла с его лица.

— Ох! Я, кажется, совсем потерял счет времени. Как это неблагоразумно с моей стороны, — сказал неизвестный с акцентом уроженца южных штатов.

Он был одет в опрятный темный костюм, немного старомодную фланелевую куртку, накрахмаленную белую рубашку с узким синим галстуком и до блеска начищенные черные ботинки. Довершали картину серебряные запонки, ухоженные ногти и аккуратно зачесанные назад прямые черные волосы. Все это Федор отметил с профессиональной бесстрастностью, но в то же время он был слегка удивлен: в его представлении взломщик должен был выглядеть не элегантным джентльменом, а кем-то вроде тех угрюмых юнцов, которых он иногда осматривал в центре для содержания несовершеннолетних преступников. Темно-карие глаза незнакомца смотрели прямо на него — взгляд был искренним, улыбка казалась неподдельной, и тем не менее прямо-таки маниакальная аккуратность могла свидетельствовать о наличии определенного расстройства личности.

— Вы, похоже, заблудились, — заметил Федор, в то же время сигнализируя Леа выйти на улицу. Инстинктивно он пытался защитить женщину, но в случае с Леа это было неуместно: она имела атлетическое телосложение и, вероятно, лучше его сумела бы постоять за себя в драке. — Собственно говоря, молодой человек, вы, кажется, сбились с пути и попали в наш дом прямиком через окно…

— О да! — На его губах дрогнула улыбка. — Но только посмотрите, что я для вас нашел, доктор Чески! — С этими словами он помахал пыльной бутылкой. Она была старая на вид, без этикетки. — Я прежде не имел обыкновения пить. Мне захотелось взять эту бутылку, захотелось начать с чего-то старинного и прекрасного. Я хочу начать новую жизнь. Мечтаю, чтобы все пошло по-другому. Жить! Бьюсь об заклад, вы и не догадывались, что внизу есть вино.

Федор моргнул:

— Ну… на самом деле…

По правде говоря, он никогда не думал, что в подвале может быть вино.

Завыла сирена, звук ее становился все громче, а потом резко оборвался. Громкие голоса перемежались треском раций, по дорожке перед домом затопали тяжелые башмаки. Молодой человек, вздохнув, аккуратно поставил бутылку на пол, прошел мимо замершего на месте Федора к двери и распахнул ее. Взмахом руки радушно приветствовал полицейских:

— Джентльмены, полагаю, вы явились за мной. Говорят, мое имя Роман Карл Боксер.


С пыльной бутылкой вина в руке Федор спускался по лестнице в подвал и думал об этом Романе Карле Боксере — не мог ли молодой человек быть когда-то его пациентом, не консультировал ли он его в свое время? Лицо казалось незнакомым, но, возможно, прежде он был не таким чистеньким и аккуратным, может быть, страдал от прыщей. «Говорят, мое имя Роман Карл Боксер». Весьма интересный способ представляться.

Подвал являл собой коробку из потрескавшегося бетона. Здесь сильно пахло плесенью, в дальнем углу скопилась лужица воды. С затянутого паутиной потолка свисала одинокая лампа без абажура, дававшая достаточно света, чтобы Федор смог разглядеть по левую руку от себя кучки чего-то, больше всего напоминающего помет мелких грызунов. Справа же громоздились коробки со старыми папками — их только недавно сюда перенесли, и, судя по всему, с тех пор к ним никто не притрагивался. Никаких винных бутылок Федор пока не обнаружил, только на полу, покрытом слоем пыли, кое-где виднелись смазанные следы.

Некоторое время Федор стоял и вдыхал запах плесени и влажного бетона. Потом повернулся, чтобы уйти — долго здесь находиться не было никакого желания, — но решил все же более тщательно присмотреться к архивным коробкам. В них как-никак содержалась конфиденциальная информация, касающаяся его пациентов, и если этот парень забрался в них…

Он подошел к ящикам, убедился, что папки с бумагами выглядят нетронутыми, и тут увидел в дальнем конце подвала дыру в полу. Рядом с ней валялся небольшой блестящий ломик с сохранившимся ценником. Раньше Федор дыру видеть не мог — ее загораживали ящики с папками.

Он склонился над отверстием площадью почти в два квадратных фута и обнаружил, что прежде его прикрывала крышка из дерева и бетона — сейчас она была прислонена к стене. Внутри Федор разглядел несколько темных бутылок, помещенных каждая в деревянное гнездо. Бутылки с вином.

Одно гнездо пустовало. Бутылка, которую Федор принес с собой, точно вошла в пустую выемку.


Неделю спустя.

— Сделка совершилась. Я стал владельцем дома, — объявил слегка возбужденный Федор, проходя в приемную. Снял мокрое пальто и повесил на вешалку. Шмыгая носом, покрасневшим от холодного, промозглого ветра, он уточнил: — Ну, на паях с банком.

— Прекрасно! — воскликнула Леа, улыбнувшись одними уголками губ.

Она вешала картину на стену приемной. Это была репродукция морского пейзажа Тернера: абстрактное предымпрессионистское полотно, выполненное в золотистых, коричневых и голубых тонах. Предположительно, оно должно было успокаивающе действовать на пациентов психиатра, настраивать их на философские размышления. Впрочем, некоторых больных могла бы вывести из состояния равновесия даже такая безобидная картина.

Леа отступила от стены и удовлетворенно покивала.

Федор посчитал, что картина висит несколько неровно, но не стал ее поправлять. Он знал, что тем самым вызовет раздражение у своей ассистентки, хоть и проявится оно лишь в легком дрожании губ. Удивительно все же, насколько хорошо он узнал девушку, научился предугадывать ее реакцию, и в то же время насколько ровными были их отношения. Ничего не попишешь — необходимость соблюдать профессиональную дистанцию. Но как же ему хотелось преодолеть ее в случае с Леа…

— Звонил вежливый детектив, — сообщила Леа и сама поправила репродукцию. — Он спрашивал, будем ли мы настаивать на обвинении этого человека во взломе.

— Я лично не настроен подавать на него в суд.

— Правда? Его отпустили на поруки, вы знаете? Он же может вернуться.

— Мне бы вовсе не хотелось начинать здесь практику с предъявления обвинения первому же душевнобольному, с которым меня свел случай.

Федор подошел к эркерному окну и выглянул на улицу, где под унылым дождем мок, качая голыми ветвями, растущий перед домом старый, искривленный вяз, почерневший от времени.

— Но ведь вы его по-настоящему и не осмотрели…

— Он был дезориентирован настолько, что забрался в окно и, не обращая внимания на хранящиеся в доме ценности, спустился в подвал и начал там вскрывать пол.

— Вы проверили вино? То, которое он обнаружил внизу?

Федор кивнул:

— Хэл провел экспертизу. Это итальянское вино урожая начала двадцатого века, доставлено прямиком с какого-то виноградника. Увы, с годами оно не сделалось лучше. По его словам, там практически чистый уксус.

«Но каким образом Роман Боксер узнал, что в подвале спрятано вино? Похоже, оно находилось в тайнике несколько десятилетий».

Что-то еще беспокоило доктора в этом происшествии, что-то такое, чему он не мог подобрать определение. Просто ощущение, что он должен был распознать нечто в этом Романе Боксере. Но пока все казалось таким туманным…

— Ой, вы же получили одобрение на ограниченное тестирование SEQ10. Письмо лежит у вас на столе. Там содержатся определенные предписания, но…

SEQ10. Они прождали почти целый год. Дела постепенно налаживались.

Он обернулся, чтобы посмотреть на Леа, и внезапно ощутил прилив нежности по отношению к девушке. Как хорошо, что она работает вместе с ним. Она держалась немного чопорно, сдержанно, всегда трезво мыслила и контролировала свои чувства, но иногда…

— И еще, — с заминкой прибавила Леа, направляясь к двери, — звонила ваша мама.

Мать оставила ему сообщение следующего содержания:

«Пожалуйста, позвони. Этот сумасшедший санитар опять взялся за свое».

Его мать. Ложка дегтя в бочке меда. Опять причитает по поводу санитара из психиатрической больницы, который, как она себе вообразила, преследует ее. Но именно мать и стала той причиной, которая привела Федора Чески в психиатрию. Ее мания, ее приступы амнезии. Психоаналитик Федора предполагал также, что мать отчасти послужила причиной некоторой его замкнутости и холодности — компенсация за ее экстравагантное поведение. Экстравагантность и эпатаж были характерны для нее в одни периоды, а в другие — почти кататоническое состояние и подверженность амнезии. Только решительность и сила воли помогали ему справляться с обеими крайностями. А периоды амнезии вызвали интерес к SEQ10.