Наиболее подходящей в качестве сверла по дереву мне показалась имевшаяся в наборе сменных насадок большая крестообразная отвёртка, которой я и воспользовался. Засверлился, насколько смог — после обтёсывания бочин заход отверстия останется, и я углублю его дальше без особого труда, да и навстречу ему шилом пробуравлюсь. Приостановив на этом сверлильные работы, я снова вооружился ножом и обстругал верхнюю плоскость ложи. Подровняв напильником, снова уплотнил её поверхность ножом и разметил на ней желобок для стрелы. Стамеска у меня имелась только плоская, так что полукруглым профилем я не заморачивался, а прорезал трапециедальный. Но выступающие углы я скруглил и заправил напильником старательно — об них будет тереться тетива из дефицитной нейлоновой бечевы, которую следует поберечь. Дальше, если делать всё по уму, требовались топор и бечева, и я отложил ложу, взявшись за будущий спусковой рычаг. Естественно, тут же схлопотал от баб обвинение в том, что мы, мужики, никогда не в состоянии доделать начатое дело до конца. К счастью, рычаг топора не требовал, так что его почти полностью выстругал ножом. Почти — оттого, что требовалось ещё отверстие под ось, которое должно быть согласовано с ложей.

Дальше без топора и бечевы делать было нечего, и меня ожидал нешуточный бабий разнос за очередное отлынивание от работы, когда они тут в поте лица… ага, лясы точат! Пока они отыскивали аргументы, вернулся Серёга — один он управился раза в три быстрее, чем с ними — с грузом яблок и орехов, и праведный женский гнев обратился на него — мало принёс, наверняка сожрал половину по дороге.

Отбрыкивался он довольно вяло, поскольку и в самом деле немного подегустировал — тоже ведь нежрамши с самого утра. Пока шла эта разборка, я объявил перекур — и тут же был обвинён в бездумном транжирстве невозобновимых запасов табака. Это Юлька таки вспомнила, что табак завезён из Америки, до открытия которой ещё много столетий, а смолили обе похлеще иных мужиков. То, что мои сигариллы «Монте-Кристо» один хрен слишком крепки для них, на их логику никак не повлияло. Впрочем, я давно заметил, что при полном отсутствии цивильного курева с фильтром большинство курящих баб не отказывается и от «Примы». Пока они вставляли в зубы свои тоненькие «Море» с ментолом и щёлкали зажигалками, я достал из намотника линзу и сфокусировал солнечные лучи на кончике своей сигариллы. Мне и под слабеньким подмосковным солнцем удавалось прикуривать таким манером, так что добротным средиземноморским грех было не воспользоваться. Привычка к такому прикуриванию у меня ещё армейская, приобретённая в период острого дефицита спичек. Прикурив, я затем поджёг от бычка тоненькую стружку, от неё тонкие ветки, а там и развёл настоящий костёр. А вылупившим круглые глаза бабам пояснил, что сжиженный газ в наших зажигалках — ещё более невозобновимый ресурс. Пока они хватали ртом воздух, я понаслаждался крепким сигарным табаком, дал дёрнуть пару тяг Серёге — ему этого хватило — понаслаждался ещё примерно до половины сигариллы и не без сожаления забычковал остаток — курево в самом деле следовало беречь. Бросать курить после его исчерпания я не собирался, поскольку кое-какие соображения на сей счёт у меня имелись, но они не для баб. Сухой рябиновый лист — горлодёр ещё хуже деревенского самосада…

Вернувшиеся охотники принесли двух кроликов. Одного испанец поймал в силки, второй в последний момент заподозрил неладное и в петлю не вступил, но пока он изображал собственное скульптурное изваяние, Володя шмальнул в него наудачу гарпуном — и попал. Для первой охоты это был редкостный успех, но прекрасный пол возмутила мизерность добычи. По их мнению два здоровых мужика должны были завалить как минимум оленя. Поэтому рассказывать им обо всех обстоятельствах охоты Хренио с Володей не стали, сообразив, что их едва ли поймут правильно. На меня это опасение не распространялось, и мне Володя тихонько поведал о неудачной попытке добыть третьего кролика, ограбив опередившую их в этом деле рысь.

Но грозных окриков большая кошка не испугалась, а тратить без крайней необходимости драгоценный пистолетный патрон Васкес посчитал неприемлемым. Поэтому рысь беспрепятственно удалилась со своей законной добычей, а люди удовольствовались своей.

Испанский мент занялся разделкой добытых кроликов, едва не прихватив в качестве вертелов мои заготовки стрел — я лишь в последний момент пресёк эту попытку и послал Серёгу за подходящими прутьями в кусты. Володя же присоединился ко мне. Мужик он рукастый, и грубую работёнку — там, где тяп-ляп вполне годится, лишь бы держалось — делает быстрее и ловчее меня. Поколебавшись, я доверил ему обтёсывание бочин на заготовке ложи, с чем он справился в считанные минуты. Но обтёсывать лук я ему не доверил, отобрав топор, а ему, показав на мультитуле шило и отвёртку, поручил углублять и доводить до конца начатое отверстие.

— Слушай, а прожечь разве не проще? — предложил он, прикинув предстоящий секс.

— И чем ты собрался прожигать?

— Ну, шило вот это на огне раскалю…

— Я тебе раскалю! — взвился я от такого неслыханного святотатства, — Я тебе в жопу его тогда раскалённым воткну!

— Да ладно тебе кипятиться-то! Жаба давит — так и скажи, я тогда свой нож раскалю.

— Нож твой, и этого я тебе запретить не могу, но тоже дружески не советую. Если мы все не съехали дружно и синхронно с катушек, и нас в натуре зашвырнуло в лохматые времена, то такой инструмент, как наш, тут не купить ни за какие деньги. Так нахрена ж его портить, спрашивается?

— А чего портить-то? Чего с ним сделается?

— Ты как калить собрался, докрасна? Так хорошей закалённой стали и этого не надо. Чуть только цвета побежалости появились — ну, потемнела, если по-простому — уже, считай, отпустилась. Звиздец её закалке, если совсем просто. Станет мягче, будет быстро тупиться — оно тебе надо?

— Понял! На хрен, на хрен! А как насчёт трофейных ножиков? Ты, вроде, сам говорил, что у них сталь сырая…

— Этого я не говорил. Хреново закалена по сравнению с нашей современной — это да, но всё-таки хоть слегка, но подкалена — уж всяко потвёрже гвоздя или там китайского шурупа, у которого шлицы отвёрткой сворачиваются на хрен. Их, конечно, не так жалко, как наши, но тоже ведь не лишние. Ты уверен, что мы скоро разживёмся новыми? Если разживёмся — можешь при всех назвать меня долботрахом, и я с тобой охотно соглашусь. А пока — считай меня долботрахом молча, гы-гы!

— Понял. Ну, раз так — будем заниматься бурным и продолжительным сексом…

Пока я аккуратно — орднунг юбер аллес — стёсывал кругляк на концах лука и ещё более аккуратно достругивал его плечики до толщины в полтора пальца с плавным переходом от квадрата с трёхпальцевой стороной, он провертел в ложе дыру насквозь и сам додумался аналогичным манером расширить её стамеской. К тому моменту, как я доделал утолщенные кончики с канавками для тетивы, отверстие у Володи тоже было готово. Когда мы прикинули длину его мотка бечевы и поняли необходимость экономии, он придумал вколотить в отверстие толстый ореховый прут с надрезами на концах, к которым и вязать лук. Так и в самом деле получилось экономнее и не в ущерб качеству. Для тетивы пришлось свивать бечёвку в несколько слоёв, но и после этого её толщина не впечатляла. Впрочем, это ведь нейлон.

Поставив полуфабрикат арбалета вертикально, я встал ногами на плечики лука у ложи и обеими руками растянул его — настолько, насколько у меня получалось, не рискуя надорвать пупок. Володя царапнул кончиком ножа отметку, я плавно вернул тетиву на место, стараясь не тереть её об ложу, и аккуратно надпилил нацарапанную отметку. Это будет упор, за который мы будем цеплять взведённую тетиву. Состругав ножом часть древесины сразу за надпилом, я разметил наконец окончательный контур ложи и отдал Володе стёсывать лишнее. Сам тем временем занялся отверстием под ось в спусковом рычаге. Когда мы закончили, поджаривающиеся на костре кроличьи тушки уже доводили нас своим дразнящим ароматом до исступления…

Сытный обед на тощий желудок — что может быть прекраснее? Впрочем, насладиться крольчатиной без помех сеньор Васькин нам не дал, начав наше обучение языку басков. Показывая на какой-то предмет или показывая жестом какое-то действие, он сперва называл его по-русски, а затем по-баскски, после чего заставлял нас повторять по нескольку раз. И надо сказать, что наш баскский веселил его куда больше, чем нас — его русский. Бабы вскоре взбунтовались, и с этим галантный испанец ничего поделать не сумел, но на нас он оторвался по полной программе. А когда — при всём нашем понимании его правоты — на грани бунта оказались уже мы, он проявив недюжинный дипломатический талант, тут же научил нас самым грязным баскским ругательствам и весело хохотал, когда мы его же ими и облаяли. Отсмеявшись, Хренио констатировал, что хотя гибралтарские макаки гораздо смышлёнее нас, мы всё-таки не безнадёжны, и научить нас в конце концов говорить по человечески он, пожалуй, сумеет. Типа, похвалил.