— Как обрести Силу? Как принести в мир новое волшебство? Как научиться творить

невозможное?

— Сотворить невозможное.

— Говори! — Приказал Мъяонель, едва сдерживая ярость.

— Что же мне еще сказать, если ты не хочешь слушать? Как я могу научить тебя твоей

Силе? Ты должен сам найти к ней дорогу. Только тогда она станет по-настоящему твоей. Ты

освоил многие известные пути волшебства, Мъяонель, но к магии, которую ты жаждешь обрести,

известных путей не существует. Многие гибнут на этом пути — как Кермаль; многие теряют Силу

— как Повелитель Дорог, которого ты так ловко обманул; а многие, обретя Силу, теряют разум —

вспомни Повелителя Оборотней! Прислушайся к волшебству, которое готово родиться в тебе,

Мъяонель — и ты поймешь, что тебе следует делать. Лишь одно я скажу тебе — нельзя обрести

что-то, не потеряв ничего, поэтому подумай еще раз, стоит ли тебе и дальше стремиться к

могуществу.

И вдруг Мъяонелю показалось, что он и в самом деле что-то понял — или вот-вот поймет.

Гнев покинул его, он низко поклонился Гветхинг и вышел из пещеры. Переступая порог, он едва

не наткнулся на крысу и собаку, и понял, что они подслушивали разговор. Собака зарычала, капая

на пол пещеры огненной слюной, а крыса, низко поклонившись, закричала:

— Сразу видно, милорд, что вы — воспитанный и терпеливый человек. Некоторых — вы

не поверите! — силой приходится от нее оттаскивать. Ее б задушили давно, сердешную, если бы

не мы с Тирком. Но, проходите, милорд, проходите. Чую я, что сюда еще один посетитель идет.

— Пускай идет, — пожал плечами Мъяонель. — Ваша хозяйка собирается на покой и

больше не станет принимать посетителей.

— И я говорю: пускай идет! — Пробормотала крыса. — Потому что все равно это вы,

милорд, и нечего вам во второй раз...

Но Мъяонель уже вышел из пещеры и не слышал последних слов крысы. И еще семь лет

он бродил по свету, беседуя с различными мудрецами, отыскивая древние свитки, и разговаривая с

демонами, занимавшими тела маленьких детей, когда души детей уходили во время сна и

забывали вернуться обратно. И узнал Мъяонель, что мир стал совсем иным, чем во времена его

молодости, и то, что прежде казалось незыблемым и неоспоримым, ныне превращалось в легенду

и небыль, а то, чего никогда не могло случиться, случалось и прочно занимало свое место в новом

миропорядке. Откуда бралось это новое? Очевидно, оно приходило извне. И тогда Мъяонель

решил отправиться к пределам реального мира. Однако ему было известно только одно место, где

реальное соприкасалось с нереальным, где размывались границы между ними, где таилась тайна и

куда вел страх, место, где нельзя было найти ни смысла, ни бытия, но которое служило

источником как первого, так и второго. Это было Царство Безумия, Земля Бреда и Хаоса. Туда он

и отправился.

Его путь был долог, однако, одолев все препятствия, он достиг неописуемого Царства

Безумия, где небо плевалось горами из огня и кустами роз, а зеркальная земля пенилась и

расходилась кругами при каждом шаге. Он достиг области, где облака состояли из миллионов

глаз, и миновал поле, где сражались между собой кисти рук, передвигавшиеся на пальцах, как на

маленьких ножках. Тут он заметил, что идет по дороге, выложенной из свитков и глиняных

табличек с непонятными надписями, и счел это неблагоприятным предзнаменованием. На обочине

громоздились добродушные механизмы, зазывавшие Мъяонеля сойти с пути и завернуть к ним, но

он не поддался на искушение. Оставив за спиной механизмы и миновав холмы, где умирают

забытые сновидения, он достиг меняющейся долины. Рассказывать о долине особенно нечего, так

как каждый новый миг она превращалась во что-то новое, но глаз не успевал увидеть во что

именно, поскольку долина уже менялась вновь. Там Мъяонель вынул из своей груди тускло

сияющее сердце и посадил его в прозрачную, как море, землю безумия. И стал ждать.

Через некоторое время небо над ним потемнело, а между землей и небом появилось дерево

— призрачное, словно свитое из теней и снов, тьмы и древесной гнили — червоточина без

внешней оболочки, паутина и плесень, рана, сочащаяся сукровицей. И Мъяонель подумал, что

следует рассмеяться, потому что он наконец причастился к могуществу, которого так долго ждал,

но смех умер у него на устах. И тогда он проснулся.

Он проснулся и увидел, что стоит перед пещерой Гветхинг — семь лет назад, перед тем

как зайти в нее. Только волшебного плаща не было на его плечах и сердце больше не стучало в его

груди. А вместо сердца Мъяонель ощутил в себе силу выполнить то, что, как ему казалось,

выполнить следовало. И он вернулся в темный лес, где стояла Башня Без Окон, и без страха и

волнения подошел к ее стенам. И тогда он впервые применил приобретенное в Земле Безумия

волшебство. Может быть, он приблизил стены Башни к призрачному миру, а может быть —

превратился в призрака сам, но он с легкостью преодолел все заслоны, которые выставил на его

пути Повелитель Оборотней, находившийся в это время в Башне и увидевший, что возлюбленный

его дочери пожаловал снова. И Мъяонель поднялся по лестнице, заполненной чудовищами и

дикими зверями, однако там, где проходил он, суть оборотней менялась. И казалось, что безумие и

тьма шествуют за его спиной, изменяя бешенных животных в нечто, куда более отвратительное.

Поднимались за его спиной мертвые волки, плоть которых точили трупные черви, и соединялись в

единое целое львы и скорпионы, и твари, подобные призрачным псам, безмолвно мчались впереди

Мъяонеля. Сила боролась с Силой, но Мъяонель побеждал, отвоевывая ступеньку за ступенькой,

и, вместе с его продвижением изменялась сама Башня Без Окон — стены ее чернели, слоились, как

будто состояли из обсидиана; и трещины в стенах сочились сукровицей, словно это был не камень,

а живая плоть; и безголовые птицы кружились над башней; а из земли тянулись первые слабые

ростки, сотканные из призрачных теней и тончайшей паутины.

Миновав лестницу, Мъяонель вступил в спальню Сантрис. Там, раскинувшись по всему

ковру, лежал тысячеголовый Повелитель Оборотней. И сотни голосов — лай и рев, рычание и

хриплое карканье, вой и тонкий комариный писк — наполнили комнату, когда древнее чудовище

поднялось, чтобы встретить врага. И когда Мъяонель перешагнул порог, великан обрушился на

него всей своей мощью. Клыки и когти диких зверей разорвали Мъяонеля в клочья, а тяжелые, как

колонны, ноги втоптали пришельца в ковер. И Повелитель Оборотней уже торжествовал победу,

когда увидел, как по лапам его, которыми он рвал Мъяонеля, расползаются трупные пятна. Жгло

ступни ног, которыми он вдавил Мъяонеля в пол, и кровоточили десны, коснувшиеся плоти

пришельца. И вот, прошло еще немного времени, и Сантрис, в ужасе вжавшаяся в угол комнаты,

увидела, что плоть Повелителя Оборотней, как черная жижа, сминается и движется вниз, и

подобно дорогому плащу растекается по полу — а в центре жижи, из гниющей плоти великана,

поднимается Мъяонель. Мъяонель выпил суть своего врага одним глотком — словно умирающий

от жажды, осушающий протянутый кубок, не разбирая, что там — вода или вино. И еще увидела

Сантрис: когда Мъяонель поднялся, все внешние отвратительные атрибуты его колдовства

исчезли, и плащ на его плечах стал просто плащом, а камзол, влажным блеском напоминавший

брюшко ящерицы или змеи — обыкновенным камзолом. Исчезли и волки с вывалившимися

глазами, и змеи с человеческими лицами и острыми коготками. Лишь беззвучно, как мираж,