Мы можем действовать в мире – там, в Эмпирее, думают, что используют нас в своих целях, пока

мы стираем в пыль Ильсильвар – но любая попытка вызвать из небытия любого из наших или, тем

паче, попытка сделать что-либо с самим Мировым Столбом – спровоцируют немедленный удар.

Это понятно?

Я не ответил; вместо меня заговорил Заль-Ваар.

– Что же нам остается? – Спросил молодой Истязатель. – Вы прошли лишь малую толику

пути и вряд ли в другой раз сумеете пройти больше.

– Как я сказал, нужно найти иной путь, – в голосе Лицемера прозвучали одновременно

усталость и непреклонная воля. – Пока еще я не знаю, что это за путь. Я хочу, чтобы каждый из

нас подумал над этой задачей – но ничего не предпринимал самостоятельно. Ты слышишь меня, Отравитель? В первую очередь, это относится к тебе.

– О да, брат мой, я слышу, – я наклонил голову в коротком поклоне. – Другие пути…

безусловно, нужны нам. Я обязательно поделюсь с тобой своими размышлениями, как только

придумаю что-нибудь дельное.

– Вот и хорошо.

Братья, прежде чем разойтись, коснулись в своем разговоре текущих дел на земле и в

Преисподней, но я слушал их разговоры вполуха. Как я и сказал Лицемеру – я размышлял. Вот

только совсем не о том, как достичь сокровенного сердца Цитадели Безумия, в котором покоился, подобный черному осколку или бесцветной, вытягивающей свет, звезде, Камень Воли Солнечного

Убийцы. Вместо этого я прокручивал в голове то последнее, отвратительное воспоминание о

переполненных светом и благодатью Небесах – это воспоминание несло в себе одно

поразительное открытие, которое неожиданным образом заполняло пробелы в истории нашего

возвращения и в причинах того, почему Князья Света до сих пор нас не уничтожили…

***

– …Кто ты такой? – Спросил Лицемер. –

Что

 ты такое?

Взгляд бога смирения изменился: на место обычной благостности и кротости явился

живой интерес – слишком явный и непосредственный, чтобы приличествовать Солнечному

Князю, воплощению высшей власти и истины в Сальбраве. Шелгефарн сделал движение пальцами

– двери в залу наглухо закрылись, а само помещение оказалось окружено незримым барьером

силы. Лицемер приготовился отразить атаку, но ее не последовало – Шелгефарн поднялся с трона

и спустился вниз, и с каждым его шагом окружавшая его аура силы слабела. В итоге он сделался

почти также слаб, как образ, которому силился соответствовать – и вот, бог, равный или

незначительно превосходящий аскета из мира смертных, встал напротив Лицемера, который по-

прежнему пребывал в украденном образе светлого ангела.

– Я давно жду твоего появления, – сказал бог смирения. – И чтобы тебе было легче меня

найти, даже затеял этот неурочный вояж по самым отдаленным своим храмам.

– Для чего? – Холодно спросил Лицемер.

– Для чего? Чтобы увидеть тебя, только и всего… Нет-нет, я не прошу, чтобы ты снял

маску. Это место защищено и нас никто не услышит – однако, присутствие столь могучей темной

силы не останется незаметным, и даже моей власти может оказаться недостаточно, чтобы сокрыть

нас.

– Хорошо. Ты встретился и увидел. Что дальше?

Шелгефарн, заложив руки за спину, сделал несколько шагов в сторону от Лицемера,

повернувшись к нему спиной, затем, совершив поворот – несколько шагов в обратном

направлении, словно был на прогулке.

– До самого последнего времени, я не встречался ни с кем из вас, – проговорил он. – Кроме

Кукловода, с которым, должен признаться, беседовать мне было довольно неприятно. Поневоле

приходилось сотрудничать с ним, меняя религию в том направлении, в котором он хотел, но

радости вся эта деятельность мне никогда не приносила. В отличии от остальных, я понимал, к

чему все идет: Князья Света полагали, что порабощают людей, но на деле порабощали себя, ибо

при взаимодействии богов и смертных через бисуриты качества одних сообщаются другим, и

наоборот – именно поэтому ныне все Князья, и даже вы, Последовавшие, очеловечены настолько, насколько это возможно. Кукловод уверял меня, что порабощение людей и богов необходимо для

того, чтобы возросла его собственная мощь – и вот тогда-то, говорил он, «я верну своих братьев из

небытия и выполню последнюю волю Темного Светила». Но время шло, и ничего не менялось – и

тогда я понял, что его вполне устраивает текущее положение дел…

– А что не устраивало тебя? – Низким и мертвенным голосом спросил ангел. –

Поразительно, но я не ощущаю в твоих словах никакой лжи – однако, если все это правда, то твои

мотивы мне понятны еще в меньшей степени, чем прежде. Вернее сказать, они не понятны

вообще.

– Я всегда хотел иного, – ответил Шелгефарн. – Но достичь этого можно было бы лишь в

том случае, если бы вы, непокорившиеся власти Золотого Светила, восстали бы из праха.

– Иного? Чего же? Верховной власти? Стать первым и единственным Князем Света?

– Нет. Конечно же, нет.

– Чести поразить нас вновь, вновь низвергнув в Озеро Неувиденных Снов?

– Нет. Какая же эта честь? Вы слишком слабы…

– Тогда что? Может быть, ты желаешь свергнуть само Солнце и провозгласить власть

Князей? В этом все дело? Тогда я не понимаю, почему ты ждал меня, а не разыскал Отравителя –

кусать руку, сотворившую нас, свойственно ему, а не мне.

– Тот древний мятеж против власти Светил, безусловно, заслуживает моего глубочайшего

уважения, – ответил Шелгефарн. – Но я не вижу, чем тирания Князей была бы лучше тирании

Светил. Я не могу принять эту цель, и хотя мне импонирует движение к этой цели, восхищается

сама попытка ее достичь как таковая – увы, но это все в прошлом. Сейчас подобное невозможно и

не будет поддержано никем: даже сам Отравитель, насколько мне известно, отказался от прежней

своей мечты, став одним из тех, кто намерен вернуть Горгелойга из небытия. И это – не смотря на

то, что по его вине Горгелойг и верные ему некогда потерпели сокрушительное поражение!

– Мне надоело гадать о твоих мотивах, – сказал Лицемер. – Ты утверждаешь, что не

стремишься к власти и при том восхищаешься мятежом так, как будто бы это цель в себе, как

будто бы важен бунт как таковой, а не результат, к которому он приведет. Мне трудно

представить что-то, что в большей мере, чем все это, противоречило бы силе бога смирения и

послушания. Поэтому я снова спрашиваю – кто ты? что ты такое?

– Что ты знаешь обо мне, прародитель лжи? – Спросил Шелгефарн, перестав бесцельно

бродить по залу то в одну сторону, то в другую и посмотрев фальшивому ангелу прямо в глаза.

– То же, что и все. Ты – бог смирения и послушания, единственный Князь Света,

рожденный не самим Светилом, а появившийся в результате брака двух других Князей: Чарующей

Танцовщицы Элайны, богини любви и красоты, и Судьи Богов Травгура, являющегося в круге

Солнечных тем же, кем некогда Истязатель являлся для нас: первенцом Изначального,

проводником его воли, его наместником и правой рукой.

– Моя мать – Элайна, это верно, – согласился Шелгефарн. Помедлив и отбросив наконец

все сомнения, он проговорил:

– Однако, отца моего зовут по-другому.

Лицемер почувствовал, что его подводят к открытию столь очевидному, что оставалось

лишь поражаться – как вышло так, что даже и тени подозрений не зародилось в нем прежде? И не

только в нем: правда каким-то образом осталась сокрытой даже от Солнечных Князей, в среде

которых возрос Шелгефарн.

– Солнечный Убийца, даже не вошедший еще в полную свою силу, внушил всем Князьям

Света великий ужас, – произнес тот, кого люди, ангелы и боги считали богом смирения. – С

легкостью он пожирал любую силу, обращаемую против него, и только становился сильнее. И вот, когда боги отчаялись, на Остров Скрытого Яда пришла Чарующая Танцовщица. Легенды гласят,

что она очаровала и усыпила Убивающего – но скромно умалчивают, каким именно образом это

было проделано. Однако, в подлинной любви нет лжи; вот почему хотя мать и предала моего

спящего отца в руки своих братьев – она умолчала о том, что их союз не остался бесплоден.