Так или иначе— совсем незаметно подкрался вечер. Я сбегал домой переодеться, договорившись с Крисом, что мы встретимся уже у Тони.

Едва я переступил порог дома, как услышал вой. Это была музыка— громкая, стучащая, от которой и самому хотелось выть.

Я сердито приподнял край штор— дома было жутко темно, родители жгли где-то в ресторане, а кто-то врубил эту ужасную музыку.

Я ничего не мог видеть, хоть наша улица и была отлично освещена.

Вдруг раздался скрежет колес, дикий крик. «Авария»— пронеслось у меня в голове.

Но нет— из-за поворота вылетела огромная машина, что-то типа джипа для сафари, только с разноцветными прожекторами. В джипе ужасно громко играла музыка, прожекторы ослепляли, да и машина ехала слишком быстро— я не успел разглядеть, кто там сидел.

Возле дома Тони стояла ну просто куча машин— выпускники, конечно же. Чуть поодаль аккуратным рядом, один к одному сверкали начищенные мотоциклы— несколько лет назад в нашей школе организовали клуб байкеров. За стоянкой был бассейн— там играла музыка, была куча народа и все как один в стельку пьяные. Я пригляделся— нет ли там Америки?..

Когда я шел по дорожке, я вдруг осознал, как глубоко ошибался— здесь же где-то человек сто, как я найду ее в этой толпе? А что, если она напьется в усмерть и ляжет где-нибудь под столом? Что мне, бегать и заглядывать за каждый угол теперь?..

Я остановился. Я думал. Стоит ли она того?.. Еще не поздно найти Криса, объяснить ему, что мне что-то плохо и пойти домой.

С другой стороны— Криса будет искать еще сложнее, чем Америку. Такие как она сразу бросаются в глаза, а таких, как Крис— миллион.

Я потер виски. Сложности…

Выход был— напиться, и пусть все проблемы утонут в бокале с пивом.

В доме было жарко, тесно, ярко и очень громко— я уже начал раздражаться, когда мимо пронесли ящик с пивом и я незаметно тиснул одну бутылку.

Потом еще одну.

Криса я найти даже не пытался— не смотря на выпитое я был слишком адекватный чтобы подчинить свое тело инстинктам и стать, наконец, таким как все. Крис мог сейчас испортить процесс— если бы я его увидел, я бы тут же превратился в мальчика-который-ищет-Америку. С ней мне сегодня противопоказано видеться.

Наконец, я добрался до гостиной— там все лежали на круглом диване и пили. Посередине стояли друг на друге ящики с пивом. Я заметил, что здесь было тихо и все как будто просто пили— никто не танцевал и никто не горланил играющую в динамиках песню совсем на свой лад. Складывалось ощущение, что здесь играют в молчанку. И если бы не сумасшествие за дверьми, тут было бы тихо как в могиле.

Я тихонько вышел обратно. Меня никто не заметил.

Я решил, что неплохо было бы найти себе какого-нибудь «друга на одну вечеринку». Просто мне стало скучно.

Вдруг я увидел Криса— он чмокал в щеку пышнотелую девицу из выпускного класса. Я быстренько смотался из той комнаты.

В отчаянии найти себе собеседника я пошел в туалет умыться.

В ванной никого не было. Расположение там было довольно странное— раковина, а рядом прикрытая шторкой сама ванна.

Я плеснул себе в лицо в меру теплой водой. Посмотрел в забрызганное зеркало— обычный скуластый юноша с длинным крупным носом и черными бровями. Таких в школе полным-полно, а чтобы тебя заметила Америка, нужно быть…

Ни чем не нужно быть. К черту, я не люблю ее. Я ее почти не знаю!..

Вдруг мое внимание привлек кроссовок. Белый такой, на очень толстой сплошной подошве. С черными шнурками. Обычный кроссовок.

Разве что торчал он из-за той самой шторки. Значит, в ванне кто-то лежит…

Я подошел. Ткань была очень плотная. Я стоял и смотрел на этот кроссовок, то, как он иногда едва заметно шевелился, выдавая своего живого владельца.

Отдернуть штору? Или просто уйти?

Но мне хотелось узнать, кто там лежит. Поэтому я решительно, размашистым жестом убрал занавес.

Мои глаза еще не отправили в мозг сигнал, кто это там лежит, а я уже знал.

Там была Америка.

Ее иссиня-черные волосы сбились комом на голове; руки и ноги она раскинула по краям ванны так, словно ее просто толкнули туда. Глаза были закрыты, дышала она глубоко и спокойно— так дышат мирно спящие люди. Рядом лежали две пустые бутылки виски и мне оставалось лишь позавидовать ее иммунитету.

Я стоял и как дурак смотрел на нее. Красивые ноги безвольно торчали из облегающих шорт, майка перетянулась и с моего угла был виден кусочек черного лифчика. Ее спокойное лицо принадлежало словно обычной спящей девушке— выдавал яркий макияж и сильный запах спиртного, смешанный с прямо скажем далеко не самыми изысканными духами.

И тут вдруг ее реснички колыхнулись. Со спящей Америкой я мог вести переговоры в уме, но вот с бодрствующей… Я просто не знал, что говорить. Тем более, она была такой пьяной, да и я тоже нетвердо стоял на ногах.

Но она не проснулась. Просто кроссовок дернулся чуть заметнее.

Я трижды задергивал ширму— трижды шел к двери с твердым намерением снова забыть. Но какая-то явно глупая часть меня приказывала остановиться и вновь встать над Америкой, как жрицы над мертвым фараоном или как люди в мавзолее над телом Ленина. И я вставал. Отдергивал руку от двери и подходил к ширмочке. Мне казалось, мы были здесь одни— я, эта ширма, и Америка. И не только здесь, в целом мире остались только мы.

Музыка стала лишь громче, крики— отчетливее, голоса начали хрипеть. Но все равно в моих ушах звучал лишь пронзительный писк— такой писк мы слышим когда ночью, одни дома вслушиваемся в тишину.

И этот писк могло остановить лишь пробуждение Америки.

И оно случилось— пробуждение.

Я успел отскочить в сторону. Америка с глухим стоном выпрямилась (насколько я мог судить по узкой полочке мне доступного обзора). Кроссовок наконец-то скрылся за ширмой. Она села, обхватив колени руками.

Наступила тишина и я уже подумал, что она спит (я был как бы за ее спиной и не мог видеть ее лица). И вдруг я услышал. Услышал судорожные всхлипы, словно она сама удивлялась, почему плачет. Они были такими разрозненными и тонкими, но вскоре переросли в настоящую истерику с полным комплектом подобающих звуков— воем, вскрикиваниями и скрежетом зубов.

— Мааааама, — проревела Америка, и я услышал, как она шлепнула ладонью по ванне. — Маааама, маааамааа, кто-н-ик-нибудь придиииите сюдаааааа.

И тогда я просто вышел в поле ее зрения. Ее зрачки расширились, она закусила губу. Тушь размытым облаком лежала на нижних веках, глаза были красными и из них непрерывно текли слезы, делая черное облако еще более размытым.

— Америка?

— Джеймс?

Словно мы не видели друг друга лет десять.

Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Потом улыбнулась, не переставая плакать.

— Давай так, — она оглушительно шмыгнула носом, при этом не теряя привлекательности. — ты просто посидишь со мной в ванне, не спрашивая, почему я плачу. А я не буду спрашивать тебя, как ты так интересно быстро оказался в нужном месте.

Я улыбнулся. Она подтянула колени к подбородку. Я сел на другой край и свесил руку именно в том месте, где совсем недавно вздрагивал кроссовок Америки. Она смотрела себе в колени, вытянув губу уточкой— она не видела меня, не помнила обо мне в тот момент. А я и не стремился был заметным. Просто сидел и смотрел на голубоватый кафель.

— Знаешь что? — мозг, похоже, объявил мне бойкот, и пришлось «думать» сердцем. — А давай сейчас включим душ и просто постоим под ним? Ты смоешь тушь, а я— остатки нетрезвости.

— А потом спустимся вниз и опять напьемся?

— Да. Чтобы в голове все перевернулось.

Улыбка Америки уже давно сняла с меня остатки алкоголя, но я все равно стоял под ледяным душем. Мы оба были в одежде, оба очень быстро промокли. Мы стояли, соприкасаясь руками от плеча до ладоней. Там, к сожалению, наши пальцы не переплетались.

Я стоял под душем, боковым зрением следя за Америкой. Она позволила остаткам макияжа окончательно испортить себе личико и теперь лишь выжидательно глядела прямо перед собой, словно нам должны были открыть дверь и никак не открывали.

— Америка?

— Да?

— Пойдем?

— Зачем? Нам и так хорошо.

На самом деле я уже жутко замерз— душ был похож на снег, и я бы не удивился, если бы вода вдруг застыла в воздухе в виде льдышек.

— Ну ладно.

Америка вздохнула и повернулась ко мне:

— Ты знаешь, Джеймс, это так странно— быть не таким, как все в твоей семье.

Мое сердце дико забилось. Наверное, со стороны я мог показаться каким-то очень странным парнем, но в том момент меня ничего не интересовало. Я глядел на нее в упор. Я жаждал продолжения.

Но она не продолжала. Она тоже смотрела на меня. А я на нее. И все.