Если ты настоящий егет
И способен сесть на меня,
То пусть же ветер степной
Тебе за пазуху не залетит, —
Пусть рот твой будет всегда закрыт,
Будь насторожен в час любой!
Не полагай, что сердце той,
Кого ты любишь сегодня,
Всегда
Распахнуто настежь перед тобой.
Остынет душа ее и тотчас
Станет для тебя чужой,
И будешь ты охвачен огнем.

Сильно опечалилась Айхылу, услышав эти слова, но виду не подала.

Хаубан поводья поправил, ловко вскочил на Акбузата и посадил Айхылу перед собой.

Как Хаубан и Айхылу достигли дворца Масем-хана

Так вдвоем на Акбузате они поехали ко дворцу Масем-хана. Не доезжая до него, остановил коня Хаубан и спросил у девушки: «Вместе ли войдем во дворец или порознь?»

Айхылу так отвечала:

— Я в смятении вся, егет,
И не верю своим глазам:
Неужели на воле я —
Не в силах я в это поверить.
Что и ответить не знаю тебе
На вопрос, что мне задал ты…
Чудится: стоит мне отойти —
И не миновать мне опять беды,
Вновь окажусь у врагов в плену.
Если скажу тебе: «Вместе пойдем»,
Боюсь, за злодея примут тебя —
Вот чего опасаюсь я.

На эти слова Хаубан так ответил:

Пока голова у меня цела
И ты, красавица, будешь цела.
Никакой враг не похитит тебя.
Если к отцу мы пойдем вдвоем,
Он не станет меня винить.
Но все же к нему ты иди одна —
Ты все ему рассказать должна.
Услышав правдивые слова,
Пусть узнает,
Кто его враг.
И если сердцем не робок он,
Пусть поднимет повсюду клич:
И узнает коварный Шульген,
Что такое святая месть.
Я позднее приду сюда,
(Как узнаю решенье отца,
Когда батыров он соберет),
Чтоб барымтою30 идти в поход.

Выслушала Айхылу Хаубана и решила идти одна. Хаубан начал было рассказывать коню о своем замысле, но Акбузат взметнулся и тотчас скрылся с глаз. Хаубан удивился и хотел позвать коня, запалив волосы, но Акбузат сам прискакал — старую одежду принес. Переоделся Хаубан в одежду бедняка, простился с конем и пошел ко дворцу Масем-хана.

Как Хаубан пришёл в страну Масем-хана

Там, возле дворца, сбившись толпами, суетясь, как муравьи в муравейнике, кипел и шумел народ.

Подошел Хаубан к людям, справился о их здоровье, а сам путником назвался. Послушал, о чем говорят — у всех на языке одна новость большая: ханская дочь вернулась!

Из дворца вышла женщина средних лет, все обступили ее, засыпали вопросами, а она лишь махнула рукой и, сказав: «Потом все узнаете!» — через толпу пошла. Направился Хаубан следом за ней и вскоре остановил ее. Женщина, не спеша, начала расспрашивать Хаубана — кто он такой, откуда явился. Хаубан снова назвал себя странником и попросил у женщины разрешения переночевать.

— Что ж, переночуй, — сказала она, — куда податься чужому человеку…

Только разделся Хаубан, чтоб лечь спать, пришли старики да старухи и засыпали хозяйку вопросами:

— Ну, что, видела Айхылу? Наверно, исхудала она?

— Не спросила ли ты, где она была?

Хозяйка отвечает:

— Видела Айхылу, видела. Да только успела поздороваться с ней…

— Почему же не спросила ни о чем?

— Начала было спрашивать, да она прервала: «Оставь, говорит, енге31, меня в покое. Мне и самой не верится, что вернулась. Может, денька через два кое-что и скажу…» А хан говорил своим приближенным: «Слава аллаху, спас он мое дитя, внял моим молитвам».

И тут седобородый старик заговорил:

— Ну, значит, все хорошо. А я уж подумал: не остался ли какой отпрыск от Сура-батыра и не взял ли Айхылу из мести за убийство отца… А раз спаслась она бескровно — радоваться надо. А то ведь Масем-хан поклялся уничтожить род Сура-батыра до седьмого колена.

— Да неужели наш хан ищет еще кого-то из рода Сура-батыра? — удивилась хозяйка. — Кажется, уж всех убил, даже жену его, которая в лесу скиталась в поисках пищи, и ту схватил и в Шульген-озере утопил. Неужели нашему хану и этого мало?

Тут еще одна женщина заговорила:

— Да жена Сура-батыра сама сплошала — встретила Масем-хана и сама ему призналась…

— Э-э! — воскликнул старик, — ничего вы не знаете. А я, как бросали ее в воду, в стороне стоял и все своими глазами видел.

Тут женщины, сказав: «Говорим то, что слышали…» — прекратили разговор.

А Хаубан, молча слушавший все это, подумал: «Неужели моего отца и мать убил Масем-хан?»

И решил он спросить у старика, сколько было Сура-батыров — один или два.

Старик так ответил:

— Сын мой, Сура-батыр, который был славен в народе и берег честь народа, один был. Ни на Урале, ни вдали от Урала я не слышал о другом человеке, который бы носил это имя. Когда топили в озере его жену, слышал я, как она, бедная, умоляла: «Сердце мое — дитя мое — сиротой остается. Оттого душа моя изнывает… Убили вы мужа, а я, за дитя страдая, клятву дала, что никому не скажу об этом: от болезни, мол, умер. Только меня пощадите…» Но не знал хан пощады и повелел бросить ее в озеро. А узнав о ребенке, решил и его убить, да так и не смог найти его. Никто не знал — что за дитя осталось — девочка или мальчик… Хаубан еще больше удивился.

— А я слышал, олатай, что было два батыра по имени Сура. Рассказывают, когда умер один батыр, жена его выменяла хызму на саван, чтобы достойно схоронить мужа. Не было у нее ничего, чтобы справить поминки, и пошла она по стране скитаться да так и пропала.

— Нет, сын мой, — сказал старик, — все произошло так, как я говорю… А то, что хызму выменяли на саван, — пустой разговор, его придумали, чтобы хан не потребовал ее. Лишь жена батыра знала о том, у кого осталась эта хызма.

Но почему же хан не взял хызму, когда убил батыра?

— Конечно, он сразу бы взял ее, да не знал, у кого ее батыр оставил. А было так: Сура-батыр вернулся с охоты очень уставший, решил лечь отдохнуть, а хызму свою отдал старику Тараулу, с которым часто охотился вместе. А тут Масем-хан с Акбулат-бием32 появились, увидели спящего батыра и убили его. И стали думать, как быть: «Если бросить тело в воду — народ узнает и в гневе на нас с Акбулатом набросится. Лучше надо заставить его жену пустить слух, что муж ее от болезни скончался». Так и сделали.

Старик покачал головой и воскликнул:

— Ай, Сура-батыр! Каким человеком был! Многие годы воевал с Масем-ханом, не отдавал ему Урала. При нем мужчины нашего Урала рыбой в воде плавали, птицами в лесах пели. Да вот нет в живых нашего Сура-батыра…

Хаубан подумал: «Неужели та старуха, что повстречалась мне в озере, моя мать?»

И стал он ходить по аулам, расспрашивать людей о Сура-батыре и о его жене, и все люди говорили одно и то же.

Как Масем-хан устроил большой туй

А Масем-хан повсюду разослал весть о большой свадьбе. Вернулся Хаубан в его яйляу и видит — бии, аксакалы, их сыновья, мурзы, гарцующие на аргамаках, на рысаках резвых, скакунов под уздцы прогуливающие, всю яйляу хана заполнили, большой майдан образовали. От соседних баев и тарханов33 собралось много народу. На одном краю майдана стояли бедняки-батыры, не имеющие ни коня, ни шубы, на другом — женщины, девушки, старухи и дети. А в центре майдана стояли жены Масем-хан, три его дочери и зятья. Бии и аксакалы толпились вокруг хана, ожидая начала праздника.

Борцы, ловко накрутив кушаки на руку, ходили взад-вперед, волнуясь. Певцы, пробуя голоса, пили сырые яйца. Кураисты, не давая кураям засохнуть, — брызгали на них водою. Всадники-глашатаи, соблюдая ряды, водили скакунов вокруг майдана.

Подошел Хаубан к кругу и осмотрел всех по порядку. Айхылу возле хана не было почему-то. Вдруг притих народ — это в окружении множества девушек появилась Айхылу. Все юноши подтянулись, приосанились, не спускают глаз с ее прекрасного лица.

Масем-хан вышел на средину майдана и сказал так:

Собрал майдан я во славу страны:
Радостью полон я ныне большой —
Дивом похищенная дочь моя
Милостью божьей вернулась домой.
Как в кадыр-тюн34 ликованием я
Всею душой непомерно объят.
Дал я аллаху обет: в честь того,
Что дочь моя возвратилась назад,
Тому, кто престол мой впредь защитит,
Кто Шульгену за все отомстит,
Кто голову дива, убив, принесет,
Тому свою дочь в жены отдам.

Услышав это, батыры пригорюнились, не смея произнести ни слова.

Лишь один Акбулат-бий вышел вперед и, глядя на Айхылу, проговорил:

Айхылу моя, расскажи
Нам обо всем,
Что случилось с тобой,
Пусть батыры,
Что здесь собрались,
Узнают,
Как ты осталась жива.

Что рассказала людям дочь Масем-хана

И Айхылу так рассказала:

Я у хана младшая дочь,
Баловницею я здесь была,
Дни напролет смеясь и резвясь,
Жизнь беспечную я вела.
Однажды поехала я на прогулку
На, караковом рысаке,
Все подруга мои со мной
Поехали вместе налегке.
Мы резвились, как могли,
Смеялись и пели от души
На лужайке у озера Шульген,
В огнецвете пахучих трав,
Собирали мы там цветы.
Вдруг рядом с собой я увидела что-то
Медведем назвать —
На нем шерсть гребнем,
Волком назвать —
Он волка крупнее.
Лапой крепко меня обхватил,
И от страха,
Что меня обуял,
Я лишилась последних сил.
Помертвело тело мое,
Потеряла сознанье я,
А глаза вновь открыла я —
Стоят девушки возле меня.
Все от страха бледны, как снег,
Замер где-то их звонкий смех,
Пожелтели лица,
Как медь;
Все похищены,
Как и я,
Все напуганы,
Как и я,
Оторваны от родной земли.
С ними познакомилась я,
Расспросила,
Откуда кто…
Потом старуха к нам подошла,
Вся морщинами изошла.
Позабывши про горе свое,
Собрались мы возле нее.
Каждую расспросила она,
Кто похищен с какой страны.
Про свой род и про племена
Мы рассказали ей все сполна.
Стала рассказывать о себе:
— Мой муж на Урале знаменит,
Был прославленный егет.
По одному имени его
Знать должны вы про него.
(А про гибель его не скажу —
Будет трудно одной из вас).
Не уступавший дорогу ханам,
Звался он в мире Сура-батыр.
Если из лука стрелял,
Никому в меткости не уступал.
Но однажды тяжелым сном
Он в одиночестве уснул;
Враг, что жаждал его крови,
В поле спящим его застав,
Прямо в сердце вонзил стрелу.
А чтобы о том я вовек молчала,
Тайну народу не открывала,
Заставили клятву дать,
И потом
Утопили в озере этом глухом.
Зверь какой-то меня проглотил,
Захлебнуться тем самым не дав,
Пасть была его велика…
Я пришла в себя — и меня
Изрыгнул он наружу,
Сказав:
— Вылезай поскорей назад,
Куда нужно, туда пришла,
Нет других у тебя дорог,
Когда жив был твой муж,
В меня
Он стрелял,
Он бы кожу мою содрал —
Из ножен даже вынул нож.
Я молил его:
— Пощади!
Видя, что я слезами кровавыми
Истекаю,
Меня пожалел:
«Видно, с детства ты в рабстве рос,
Лишенный матери и отца,
Позабыл про свой род и дом,
Тварь ничтожная» —
Он сказал.
Хоть зовусь я с тех пор Кахкахой,
Хоть Шульгена я первый батыр,
Хоть во всем я послушен царю,
Хоть брожу по Уралу я,
Кого бы ни проглатывал я,
Несчастный пищей не будет мне,
Хоть гореть мне в голодном огне.
Ты пришла теперь в этот мир,
Надолго останешься в этой стране.
Озеро Шульген — оно таково:
Из кровавых потоков слез,
Что скопились в месте одном,
Неумолимо росло и росло,
Пока озером не стало оно.
Тот, кому принадлежит престол,
С рожденья от матери бием был:
Из заживо вырезанных костей
Им воздвигнуты эти дворцы;
Окружающие сады
Живой кровью орошены», —
Так сказал мне тот зверь тогда.
И про весь тот страшный рассказ
Нам поведала старушка та.
Тот, кто похитил ее с земли,
Как узнала потом уже,
И меня утащил на дно.
А потом к нам пришел егет,
«Я с Урала», — он нам сказал,
Осмотрел подводный дворец
И потом меня повстречал.
С глазами, полными грусти и слез,
Помню, из дворца он ушел.
Затем немного погодя
Сон на меня тяжелый напал.
А проснулась и счастью не верю —
Оказалось, лежу я
Посреди поля —
На травах земных,
На цветах душистых.
И вижу вдали —
Родной Урал
Гористою цепью.
Сквозь камышей ресницы
Озеро Шульген коварным глазом
На меня молча смотрит…
Весь луг вокруг разукрашен
Ярчайшими цветами.
Лес зеленый полон
Птичьими голосами.
Проворно веющий ветер
Волосы развевал мне…
При виде этого радость
В сердце раздула пламя.
На ноги я вскочила,
Увидала егета —
С бьющимся сердцем
К нему подбежала,
В лицо его я вгляделась,
А вглядевшись — узнала…
Рядом с егетом —
Тулпар весь белый —
Седло в серебре,
В золотых блестках,
С булгарской подпругой,
С чепраком, украшенным жемчугом,
С пряжками из оленьей кожи,
Стремена серебром сияют,
Лука седла золотом светит,
Рукоятка у длинной
Вьющейся плетки
Искусно отделана сердоликом,
Хурджун35 разукрашен сафьяном,
Сбоку к седлу приторочен;
На груди коня —
Красивый нагрудник,
На крупе — крепкий
Витой подхвостник,
Из шелковой цепочки недоуздок,
Уздечка на нем
С двойными удилами
И крепкий повод
К луке привязан…
У коня грива,
Как волна, крутая,
Шерсть у коня —
Как мягкая щетка,
Спина гладкая,
Как у щуки,
Бока узкие, а ноги
Длинные, как у зайца,
Копыта крутые,
Узкие щеки.
Уши острые,
Как камышинки.
Ноздри широкие, большие,
Глаза медью отливают,
Грудь, как у сокола, изогнулась,
Со лба свисают двойные вихры,
Подбородок острый,
А губы сжаты —
И зовут коня Акбузатом.
Вот какой это конь по виду —
Он сам дает советы егету
И, как человек, говорить может…
…Этот егет
Спас меня из неволи.
Не говорил,
Что возьмет в жены,
На честь мою не покушался…
Он мне домой указал дорогу…
Хоть звала с собой —
Он отказался.

Выслушав рассказ девушки, очень удивились люди, и все разом заговорили, закричали: