И тем не менее все было знакомо. Один взгляд с холма, и по редким огням Антони понял, что дом и пристань ждут его возвращения, и ждут в мире. Вставала луна. За мысом он различил силуэт "Единорога". Сердце подпрыгнуло. Там как раз поднимали якорь. Он еле-еле успел. Успел к отъезду? Как красиво лунный свет падает из-за черных стволов его пальм; как изящны золотые квадраты пушечных портов "Ла Фортуны" у пристани. Ночной бриз веял пленительным ароматом апельсиновых деревьев в цвету.

Под луной фактория Гальего лежала, словно некий арабский Авалон, спящий в пальмовых рощах, благоухающий пряностями, мерцающий мириадами зеленых светляков, которые несут мигающие светочи своей бледной любви через серебристое дрожание ночного воздуха. Он сам создал этот очарованный сад: растил деревья, пестовал всходы - и обращал в рабство людей. Сколько лоскутков лесного рая расхищено, чтобы составить его рай? В темном доме, должно быть, спит Нелета. Внизу в затоне стоит "Единорог". И он покинет этот остров? Он покинет - Цирцею? Да, он нашел волшебную траву моли. Он может оправляться в путь! Но он забыл, как дивно поют сирены в лунную ночь. Он не привязал себя к мачте. Скорее! Скорее, пока еще не поздно.

Он велел Хуану тихо отвести фулахов в заброшенную теперь долину и позаботиться о них. Хижины должны быть пусты - о, как пусты! Он предупредил, чтобы не будили Фердинандо и не извещали о его возвращении. Усталые люди повели лошадей к ручью, а сам он свернул на тропинку к дому.

Он долго не мог докричаться, чтобы открыли ворота. Наконец на стук вышла Чича. Она подняла бы радостный крик, не останови ее Антони. Он велел ей оставаться у входа и никого не будить. Она осталась проливать огромные негритянские слезы от радости, что он вернулся. Впервые он понял, как предана ему Чича. Бедная, бедная Чича, добрая, славная душа.

А Нелета?

Он тихо свернул в коридор и вошел в комнату.

И сразу предельная знакомость всего вокруг ослабила его решение покинуть дом. Все было в точности, как всегда. Те же полосы лунного света лежали на той же самой женщине, спящей, ждущей. Конечно, ничего и не было с тех пор, как он видел ее последний раз. Нет, он просто вернулся домой в конце дня, чтобы лечь в постель, как и вчера, и третьего дня. Завтра они встанут, позавтракают, он займется обычными делами. О чем это он только что думал? Все события последних месяцев исчезли. Он просто ляжет и прижмется к ней...

Как тихо. Только далекие джунгли рычат и ропщут под луной. Они будут роптать вечно. Здесь, в комнате...

Ровное дыхание Нелеты в темноте было как прочная связующая нить жизни и страсти, на которую нанизаны все знакомые мелочи, все чувства, все пережитое в фактории Гальего - от реки и до частокола. Нелета - жизнь и сердце фактории. И ее загадочная причина - внезапно понял Антони. Без нее здесь ничего бы не было. Он бы ничего не сумел. Нелета сделала его хозяином фактории, и Нелета - настоящая здесь хозяйка.

Он стоял, сгорая от неудержимого влечения. Это была не только страсть. Магнит, который тянул его, был мощнее, чем простое вожделение. Нелета была полюсом, осью жизни на Перцовом берегу. К ней сходились все меридианы, вели все дороги. И он чувствовал, что его увлекает к ней, спящей на кровати. Разве можно противиться этой тяге? Он с трудом отвернулся - кажется, чтобы сбросить одежду на знакомый стул. Он сел и начал снимать башмаки - и тут поднял глаза.

На Нелетином комоде светилось отраженным лунным светом большое зеркало. И в этом серебристом сиянии, в белом текучем свете, стояла мадонна, там, где он оставил ее несколько месяцев назад.

Она, тоже, была знакома.

Но знакомостью иных мест, времени, память о котором прихлынула разом, так что комната и все в ней, кроме маленькой статуэтки и свечения вокруг, оказалось выброшенным наружу и вновь лежало четко и объективно во вне его самого. Он больше не был их частью. Он снова сунул ноги в башмаки и подошел к комоду, на котором стояла фигурка.

Он вспомнил. Он возьмет ее с собой - ее и сотни других мелких, любимых вещиц, с которыми тесно сжился, удобных и памятных, которых ничем не заменишь, которых всегда будет недоставать. Прекрасные бритвы, подарок Чибо - Господи, как он по ним соскучился! Удобная одежда... запонки, которые прислала Долорес. Долорес! Где-то она сейчас!

Утеряна! Он растерял их всех - Анжелу, возлюбленную; нежную, спокойную Флоренс Юдни - дыхание северной весны и фиалок, спокойное, сильное цветение юности и непорочности. Какое пламя растопило эти снега, которым положено было спокойно таять под луной?

Это тропическое солнце - и Нелета.

Зачем, зачем он на нее наткнулся, словно пьяный шмель, залетевший в пестрый цветок орхидеи на горячей стене? И цветочная ловушка захлопнулась; покрытые медвяной росой волоски, жаркие, в бурых горячечных пятнах, завитки лепестков. Господи! Как он лежал здесь, умирая от наслаждения, со смятыми и склеившимися крыльцами! В ловушке! Далеко-далеко от света, в зеленых лесах. Они ревут и сегодня. Они будут реветь всегда. Они подражают морю...

"Но в море - мой дом, - сказал он вслух, - и в море уйду".

Он взял себя в руки и стал искать трутницу. На месте нет. Он споткнулся о Нелетины туфли. Черт! Чича всегда все убирала. Это Чича вела хозяйство и обеспечивала сносную жизнь. Чича, не Нелета. Нелета - бьющиеся в судороге ноги, закаченные глаза, смятение, груды одежды на полу, духи - и внезапный колдовской луч за обедом, когда орхидея висит на стене. Господи! Куда она положила трутницу? Ну, разумеется, на свою лучшую шаль - и большая дыра выжжена в середине - он зажег свечу - шаль из Китая. Подарок дона Руиса. Ну и пусть. Теперь шаль пригодится Антони.

Он расстелил цветастую шаль на полу и принялся беспорядочно бросать на нее что попадалось под руку. Сперва "уложить вещи", а потом он разбудит Нелету и скажет... или не скажет? Нет, скажет. Но не сейчас. Все по порядку. Укладывайся. Поживем - увидим. Он начал рыться в сундуке, быстро, как вор, но не так тихо. Эти вещи его - разве не так? Груда росла, рос и беспорядок. Крышка упала со стуком. Он рассмеялся.

Нелета открыла глаза. Она сразу все поняла и без слов кинулась на Антони.

- Нет! Ты не уйдешь! Нет! Нет!

Ее страстное отрицание было столь же решительно, как и его намерение. Все оказалось труднее, чем он думал. Он заколебался. Она висла на нем, молила, приказывала, советовала, на тысячи ладов варьируя слово "нет". Это не были доводы. Это была Нелета. Как противостоять ей во плоти? Нет, он не сумеет.

Во всяком случае, она силком опустила его на колени подле кровати. Она обнимала его за шею. Его охватила жалость. Он положил голову ей на грудь. Она гладила его волосы. Он чувствовал слезы на щеках - ее и свои. Он просунул руки ей под голову, под подушку, чтобы крепче притянуть к себе, прижаться губами к ее губам...

И тут пальцы на что-то наткнулись.

Он было вроде раздвоенной редьки, мягкое - воск! Вдруг он вспомнил ночь и Мномбиби перед зеркалом. Неужели... сейчас он посмотрит.

Он встал, выдираясь из Нелетиных объятий. Ее коса гладко скользнула по его шее. Он поднес фигурку к свече, которая горела перед мадонной. Тот самый колдовской уродец, фетишик с непомерным детородным органом, идиотское незрячее лицо. Сквозь полупрозрачный воск он видел собственные волосы.

Значит, то был не сон. Нелета привела к нему Мномбиби. Нелета поручила изготовить этого уродца. Каким-то, каким-то образом Нелета стала причиной страшных событий. Брат Франсуа! И Антони продан дьяволу - ради чего? От вида ухмыляющегося уродца ему делалось дурно. Шум позади заставил его обернуться.

Она подкрадывалась. Она бесшумно выскользнула из постели. За ней волочилось покрывало. Потом соскользнуло. Она стояла нагая, изготовившись к прыжку. Ей нужен фетиш! К черту!

Он бросил фигурку на пол и придавил ногой. В следующую секунду он отчаянно сопротивлялся ее попытке так же разделаться с мадонной.

Она оттащила его от комода. Она кусалась, как кошка. Она обхватила его руками и ногами, она сбросила ненавистную статуэтку с комода. Та покатилась и раскололась надвое. Нелета издала радостный вопль. Он держал ее, боролся с ней, как боролся с собой в шатре. Ужас и ненависть, вспышка ярости придала ему силы.

Мужчина он или нет?

Он отволок ее обратно в постель и крепко связал скрученными простынями. Это было постыдно, в какую-то минуту даже смешно - и больно. Потом стало неимоверно страшно. Бездонное лицо черной женщины смотрело на него, запрокинутое, длинные белые зубы вожделели вцепиться в горло. В глазах тлел желтовато-зеленый отблеск. Ее ненасытная душа корчилась перед ним на кровати, словно неоформившаяся, наполовину вылезшая из кокона тварь. Но опасная, сильная, голодная, исступленная. Как Вера - ведьма!