Когда старухи укрыли девочку с головой саваном, а я начал посыпать ее землицей, раздался нечеловеческий вой — это закричала мать Аси. Вскоре крик оборвался и она в беспамятстве повисла на руках товарок. Очнулась уже, когда мужики отполированными до блеска лопатами похлопывали по свежему могильному холмику и громоздили на него многочисленные венки с лентами, а народ потянулся к воротам, собираясь на поминки. Матери все же удалось вырваться, а возможно, подруги просто отпустили ее, понимая, что ей нужно выплакаться вволю.

Бедная женщина распростерлась на земле, раскинув руки и судорожно вцепившись в венки, и то неразборчиво бормотала что-то бесслезно и сухо, то отрывисто и утробно вскрикивала. Перепачканную свежей глиной, ее с трудом подняли на ноги и повели к автобусу, но женщину в этот момент словно подменили. В звенящей тишине она как будто с недоумением оглядела охристые стены церкви, ее зеленые купола, поднесла к лицу измазанные руки и принялась их внимательно рассматривать. Потом, вдруг нагнувшись, схватила ком земли и наотмашь, неловко отшвырнула его, затем схватила еще и опять кинула, целясь куда-то в сторону церковных стен. Подруга попыталась повести ее за собой, но потерявшая ребенка мать с яростью отпихнула ее. Медленно обведя и кладбище, и всех стоявших вокруг людей черными, невидящими глазами, она сложила искусанные коричневые губы в жуткое подобие улыбки. От ее взора меня пробил ледяной озноб. Наконец, совсем обессилев, женщина потянулась к подругам, повисла на их плечах и позволила усадить себя в автобус.

На девятый день, как и положено, служили панихиду. Вместе с Василием, который на этот раз был без жены, на нескольких машинах приехали близкие родственники, в основном пожилые тетки, какие-то бабушки и старые мужчины. Я не собирался спрашивать о причинах отсутствия матери, но Василий почему- то нашел нужным пояснить, что она еще очень плоха после похорон и видеть могилу и волноваться ей никак нельзя. Мы отслужили, родные пошли к машинам, а Василий остановился возле меня.

— Батюшка, можно отнять у вас немного времени, но так, чтобы нам не помешали поговорить?

Я пригласил его к себе в дом. Мы уселись за тот самый стол, за которым когда-то пили с Асенькой чай, и Василий, немного помявшись, расстегнул свою объемистую черную сумку:

— Вы уж извините, если что не так. Давайте помянем мою девочку... — Он вытащил бутылку коньяка и коробку конфет. — Мы же с вами толком вместе и не выпили...

И мы принялись пить, учтиво угощая друг друга конфетами и подливая в рюмки. Неизбежно возвращаясь к одной и той же теме, толковали об удобствах выбранного для могилки места и о том, как лучше обиходить его. Василий деловито размышлял вслух:

— У меня отец кузнец. Я похожу по кладбищу — здесь есть образцы еще дореволюционной работы, — срисую и своими руками выкую крест. Асеньке надо легонький, чтобы ажурный, как кружева, и чтобы сквозь него воздух был виден...

Выпили еще, и участковый вдруг заговорил, как о глубоко затаенном, покашливая и покачивая головой:

— Тут такая история приключилась, даже не знаю, как и начать... Я потому к вам в гости и напросился. Асенька ко мне приходила... — Он опять, поперхнувшись, закашлялся и сглотнул. — Поехал вот в Москву после похорон — я учусь в нашей академии, заочно... Нужно было отсрочку от сессии взять. Ну, туда из области уже сообщили, и они вошли в мое положение, поставили автоматом зачет и отпустили домой. Еду я в электричке, и какое у меня состояние, сами понимаете. На ходу забываюсь и в то же время заснуть не могу. И не бодрствую, и не сплю, ориентиры не теряю, помню, где сойти, на какой путь перейти, но осознаю все как будто со стороны. Сижу на скамейке — вагон почти пустой — гляжу, как проносятся деревья, деревушки. Вот собака мелькнула, вот какой-то мальчишка с огорода побежал босоногий, вспрыгнул на крыльцо и в дом... А мы уже дальше мчимся, и я подумал: а что если и я так: прыг с подножки — и к моей Асеньке? Плохо мне было, понимаете, такая черная тоска взяла, что ей-богу, облегчением великим было бы убежать от всего этого. Перевел взгляд — и глазам не верю: Ася входит в вагон, по проходу ко мне приближается и садится рядом. Обращается ко мне с такими словами: «Папочка мой родненький, скажи маме, чтобы не плакала и не мучилась из-за меня, и сам не плачь, и оставь свои черные мысли. Мне там так хорошо! Я бы ни за что не хотела вернуться, хотя мне вас очень жалко...» Батюшки! Я даже чувствовал, как она гладила меня по руке! Очень легко, как перышками... «Обещай, — говорит, — что ничего плохо себе не сделаешь!» — «Обещаю, Асенька, ради тебя все, что ни скажешь, обещаю. Не буду думать ни о чем плохом, это я так, от усталости. Ты же знаешь, я сильный!» — говорю ей это, а сам плачу, потому что понимаю: не останется, вот еще мгновение — и уйдет, исчезнет, и думаю, как бы задержать это мгновение? Говорю: у нас клубника поспела... — а сам думаю: Господи, при чем здесь клубника, что я несу?! «Доченька моя, не уходи, побудь со мной еще...» Она качает косичками: «Не могу, нельзя... Папа, — говорит она, — еще моя просьба: подари батюшке чайник, у него чайника нет, пусть ему будет на память от меня». И ушла... Я не спал, все происходило наяву, поэтому вскочил, но вижу — нет ее нигде...

Василий извлек из сумки новый чайник небесно- голубого цвета с оранжевыми цветами:

— Вот, возьмите от Аси, она так сказала, поэтому отказываться нельзя... Пусть будет у вас Асина память...

С великим удивлением и замешательством выслушал я историю Василия, особенно потрясенный ее окончанием. С таким чудесным проявлением воли Божьей мне еще не приходилось сталкиваться. Я не мог не поверить Василию в том, что он действительно видел свою дочь и говорил с ней. Можно было бы заставить себя попытаться дать всему рациональное объяснение, принимая в расчет нервное переутомление Василия, впавшего в забытье и увидевшего сон, к которому примешался всплывший из глубин памяти малозначащий штрих, придавший сонному видению вид подлинной действительности. Но думать так — значит обеднять свою веру, заключая ее в прокрустово ложе житейской логики.

На душе моей от рассказанного Василием было светло и утешительно. Даже немножко льстило то, что маленький ангел, упокоившийся и бесконечно более счастливый, там, в селениях райских, чем здесь, на грешной земле, счел нужным вспомнить не только об отце в тяжкую минуту его отчаяния, но и обо мне недостойном.

Я не придумал эту историю, она действительно произошла на приходе, где я прежде служил. Потом я уехал из Введенского и чайник забрал с собою на новое место, где и поныне он стоит на плите. Правда, с тех пор он немного закоптился и пообтерся, но по- прежнему весело пускает пар из носика и задорно булькает родниковой водой, как живая Асина память.

Лесник и нос

Даже не знаю, на самом ли деле произошел этот случай или нет, но, во всяком случае, он показался мне занятным. О нем мне поведал отец К. — большой любитель коллекционировать разные занимательные истории.

Пришел однажды к нему, уже маститому священнику, служащему на лесной окраине нашей области, молодой лесник, лет двадцати пяти от роду, этакий увалень, здоровый, как медведь, и такой же грузный. Лесника послал к батюшке знакомый лесничий, некий Иван Трофимович. Прежде я и не догадывался, что существует какая-то разница между лесником и лесничим, но отец К. разъяснил мне, что отличие между первым и вторым носит характер иерархический, примерно такой, как между обычным священником и благочинным. «Лесничий — лицо начальственное, управляющее лесничеством — территориально-производственной единицей в лесном хозяйстве», — как потом я уточнил для себя в словаре. А лесник — всего лишь один из работников лесничества. Он подчиняется лесничему и обязан следить за состоянием леса, совершать регулярные обходы, расчищать сухостой, в положенное время высаживать саженцы, производить профилактические противопожарные работы и, главным образом, контролировать выделенный ему участок от незаконной вырубки и случайных возгораний.

Наш лесник, назовем его, скажем, Павлом, в последнее время стал проявлять такие странности в поведении, что не на шутку обеспокоил свое непосредственное руководство. Проявленные Павлушей странности заключались в том, что он всеми силами стал избегать положенных обходов участка. Он охотно принимал участие в общих работах, когда, например, вся бригада лесников выезжала на какую-нибудь делянку, но в одиночку выгнать его в лес было практически невозможно. «Не пойду, дяденька Иван Трофимович, хоть увольняйте, — упирался Павлуша. — Пускай со мною идет Васька или Лешка, а один я не пойду!»