Стоит открыть одну из распространенных ныне книжек писем или жизнеописаний старцев, мучеников и исповедников российских новейшего времени, и непременно попадется на глаза фотография, как правило, любительская, неважного качества. На фоне пыльной листвы у какого-нибудь фигурного штакетника стоит старец С. или игумен Н. со своими духовными чадами, чаще всего женщинами. Эти образы безымянных матушек есть не что иное, как коллективный портрет нашей веры со своим неповторимым историческим опытом. И Василиса для меня стала в своем роде общим знаменателем всех этих безвестных стоялиц, обступающих своими худенькими плечами и своей несокрушимой преданностью своего старца, свою Церковь, своего Бога...

Асина память

Когда подолгу живешь в одиночестве в какой-нибудь глуши, поневоле приучаешься сразу же определять звуки, различая их по месту возникновения и характеру. Долгие периоды вынужденного сидения в безлюдном месте при лесной кладбищенской церкви порождали чувство хронического ожидания, ожидания вообще: похоронных процессий, бабок к службе, грядущих праздников, каких-то передач и весточек, но, конечно, прежде всего, приятных сюрпризов в виде приезда кого-то из близких людей.

Однажды декабрьским вечером я сидел на диване и читал книгу, впрочем, не очень внимательно, а больше для того, чтобы скоротать время перед сном, от этого занятия меня вдруг отвлек гул проезжавшей по тракту машины. Там, впереди, следовал поворот на село, поэтому я провожал слухом далекий рокот, ожидая, когда автомобиль свернет, но машина проехала дальше по дороге, ведущей к церкви. Вскоре шум мотора и шуршание шин по снегу раздались уже под моими окнами. Обеспокоенно забрехал в сенях пес Умка, а я, не дожидаясь стука в дверь, сам вышел навстречу неведомым гостям.

Оказавшись во дворе, я увидел возле порога мужчину и девочку. Мужчина, к моему удивлению, был в милицейской форме и, как выяснилось, являлся участковым нашей округи. Он приехал познакомиться со мною, новым священником. Милиционера, старшего лейтенанта по званию, звали Василием, а его дочурку, девочку лет четырех или пяти, — Асей.

С непосредственностью, свойственной некоторым детям, проводящим много времени в обществе взрослых, которые балуют их избытком внимания, Ася чувствовала себя в чужом месте совершенно свободно и раскованно. Она влетела впереди нас из сеней в дом в распахнутой шубке, разрумянившаяся с мороза, забежала на кухню, развернулась на одной ножке и понеслась по комнате. Там ей попалась на глаза дремавшая па диване кошка, и девочка бросилась тормошить ее. Отец ей не препятствовал, я — тем более, поэтому Ася на некоторое время была предоставлена самой себе и, надо заметить, совсем не мешала нам свободно поговорить о делах, которые привели участкового ко мне.

Василий, со степенной деликатностью присев на край дивана, расспрашивал, спокойно ли у церкви по ночам, не бродят ли подозрительные личности, не обижает ли кто. Он добавил, что дежурная бригада по ночам часто заворачивает в мою сторону и, в общем, причин для страхов нет. Я, конечно, обрадовался его словам, они меня поддержали. Когда участковый поднялся, сказав, что больше не хочет отнимать у меня времени, я принялся искренне уговаривать его задержаться и попить чайку.

— Ну, если вам не в тягость, то, пожалуй, не откажусь...

— Да что вы, я, напротив, рад буду... Давайте, снимайте ваш тулуп и будем без церемоний. — Я принял его кожушок, отнес на вешалку и направился на кухню ставить на плиту воду. Вернувшись, я застал Василия с Асей разглядывающими принадлежности моего церковного быта — старые книги, развешанные по стенам картинки, подсвечники, металлические части каких-то украшений — всё, что я насобирал в чуланах и на чердаке захламленного приходского дома. Ася ткнула пальчиком:

— А что это?

Василий улыбнулся:

— Возьми и сама спроси у батюшки.

Я снял с полки заинтересовавшую ее вещь и протянул:

— Это — щипчики. Видишь, ножницы с коробочкой на концах, чтобы снимать со свечек нагар. Вот, смотри, — я снял свечу с ближайшего подсвечника и прикусил ее коробочкой. Асе это очень понравилось. Она принялась переводить взгляд с одного предмета на другой и спрашивать:

— А это что?

— Это называется аналой. Такая тумбочка для иконок или чтения книжек.

— А это?

— Это кадило. Знаешь?

— Да, да, — отвечала с готовностью девочка, — я была с бабушкой в церкви, им машут, и идет душистый дым.

— Правильно.

У нас с Асей завязалась своеобразная игра в вопросы и ответы, что дало ей возможность совершенно освоиться и общаться со мною уже без посредничества папы. Ася взяла меня за руку, отвела в сторонку и сказала по секрету:

— Я умею молиться, вот...

Она сложила в горсть три маленьких пальчика и перекрестилась:

— Вот так...

— Ты молодец! — Я потрепал ее по мягким рыжеватым волосикам и легонько дернул за косичку с розовым бантиком. Ася засмеялась и шутливо шлепнула меня по руке. Как и свойственно рыжим, Асино лицо отличалось особенной белизной кожи, тонкой и прозрачной, по которой в летнюю пору, должно быть, пригоршнями высыпали веснушки. А еще у нее был вздернутый носик и озорные серые глазки.

Тем временем подоспел наш чай, и я пригласил гостей к столу. За неимением чайника (своего завести я не успел, а в приходском хозяйстве его тоже не оказалось), мне приходилось кипятить воду в кастрюльке и разливать по чашкам половником, что очень позабавило Асю. Она грызла печенье с панихиды, дула на чай и с шумом хлюпала его из блюдца, приговаривая:

— Какой вкусный чай из кастрюльки!

После чая Василий собрался уезжать, поскольку Ася уже потирала глаза и притихла: ей пора было укладываться спать. Я вышел на улицу проводить их, следом, потягиваясь, выполз Умка. Виляя хвостом подобно метроному, он уткнулся шершавым носом в край Асиной шубки. Я постоял, пока они уезжали, и еще немного погулял с Умкой по свежему снежку вдоль забора.

За зиму мы пересекались с Василием несколько раз, и всегда где-нибудь на дороге. Я шел в село на требы или в магазин, а он разъезжал на своем потрепанном уазике по окрестным селам: где-то залезли ночью в ларек, где-то увели корову или подрались по пьяной лавочке... Если нам оказывалось по пути, он подбирал меня, если же нет, то приветственно гудел и махал рукой. Встречать Асю мне больше не приходилось, но, когда Василий подвозил меня, я всегда передавал ей привет. Однажды, уже весной, перед Пасхой, его тупоносый мотор, подпрыгивая на рытвинах, прокатил мне навстречу, коротко просигналил и помчался дальше. На мгновение в окошке показалась маленькая ручка и мелькнул за стеклом знакомый розовый бант.

На второй неделе по Пасхе, в самую прекрасную пору, когда вовсю распеваются соловьи, тревожа душу, под вечер пришли пожилые женщины из села. Я как раз направлялся к водокачке и увидел их, бредущих от поворота. Чтобы не смущать легковерных на приметы бабок, я отставил пустые ведра в сторонку и стал дожидаться, пока они приблизятся. Бабушки подходят к церкви, степенно крестятся положенное число раз, кланяются ей низко в пояс, а потом — и в мою сторону. Старшая из пришедших, бабка, усерднее других посещающая службы, берет на себя роль говорить от имени всех. Прочие стоят молча, опустив тяжелые руки по швам. Старшая снова кланяется, жалостливо улыбаясь, и заглядывает в глаза, чтобы ее признали:

— Я — Нюра. Помните, которая картошку носила?

— Помню, матушка, помню, конечно. Что у вас стряслось?

Нюра начинает выть протяжно и тонко, заливаясь слезами, в мгновение ока покраснев и сморщившись. Через причитания и всхлипы она с трудом выговаривает:

— Батюшка, у нас бя-я-да!

— Господи помилуй! — Я уже сам не свой и готов тормошить Нюру, чтобы она не тянула, а поскорее выкладывала, в чем дело. Нюра же все причитает:

— Ой, горе-то, горе!.. — Она качает головой из стороны в сторону и бьет себя сухими ладошками по щекам. — Асенька, дочка Васи-милиционера, знаете? Померла-а...

Как ветер веером волнует побелевшие нивы, так пробегает колыхание плача по бабкиным плечам:

— Ох, го-о-ре!..

— Померла? Да как же? Василий только вот был на Пасху... Как же так?!

Теперь уже, сморкаясь в концы своих темных платков, старухи наперебой рассказывают, как все случилось. Тяжело смотреть на их лица. На них запечатлена укоренившаяся привычка к горю. В их передаче отрывочных деталей, порой не имеющих прямого отношения к случившемуся, представить себе картину неожиданной Асиной смерти было почти невозможно. Как позже удалось узнать от ближайших родственников, Ася погибла нечаянно и нелепо. Девочку отправили в соседнюю деревню к бабушке. Та, как и положено, присматривала за внучкой, то и дело выглядывая и проверяя, чем она занимается на улице, и отвлеклась буквально на несколько минут, стоя у плиты, пока Ася играла у клетки для цыплят — нехитрого строения из реек и проволочной сетки в форме маленького домика. Пора для вывода цыплят еще не подошла, и клетка стояла на торце, узким окошком вверх. Асе взбрело на ум забраться внутрь через это окошко. Опускаясь головой вниз, она зацепилась платьицем за края проволочной рамы, перевернулась и повисла на платье. Тех нескольких минут, пока бабушка кричала в окно и, не дождавшись ответа, кинулась искать Асю, хватило для того, чтобы малышка задохнулась. Очень уж хрупкой она была...