Собака звонко залаяла и завиляла хвостом. На шум из приотворенной двери выглянула старушка. Поначалу она показалась мне невероятно старой и строгой, возможно, от полумрака, царившего в тесных сенцах, и черной одежды. Но на свету ее шерстяной платок и длинное пальто отдавали заметной рыжиной заношенности, а лицо производило приятное впечатление чистой, бесстрастной старости. Завидев меня, старушка двинулась навстречу, будто припоминая, а потом, признав, поклонилась и взяла благословение. Так мы и познакомились с Василисой. Ей в ту пору исполнилось девяносто лет. Она проболела почти всю зиму и вот наконец вернулась в свою избушку.

Соседство наше оказалось необременительным, а с Василисиной стороны скорее затворническим. Раз или два в неделю я приносил ей воды из скважины и охапку дров, а она порой приглашала меня на чай с вареньем. Меня всегда поражало то, как некоторые люди умеют довольствоваться такой малостью, которою даже не назовешь и скудной. Стол, табурет, ведро воды с ковшом, железная панцирная кровать, несколько образов в красном углу, кастрюлька с похлебкой на печной плите, мешочек с крупой, корзина с картошкой... На столешнице, не так, как принято у многих людей умственного труда — как попало и вразброс, — а тщательно сложенная стопочка книжек старого тиснения и рядом — мутные очки на резинке.

Старческое время протекает с монотонной размеренностью. Встанет засветло, растопит печь, пока помолится, пока сготовит обед, отдохнет, почитает Псалтирь или акафисты, уже смеркается и остается только исполнить вечернее правило — положить столько-то поклонов и укладываться в постель, где в ногах для тепла приготовлена бутылка с кипятком или камень, прокаленный на печи. Электричества в Василисином доме не было.

Отец Иван умер вскорости после того, как надумал соорудить себе «пустыньку» для затвора. Следует упомянуть, что уже в достаточно преклонных годах он принял монашеский постриг у одного из известных лаврских старцев, но тайным образом, так что до поры об этом никому не было ведомо. Движимый желанием устроить место для уединенной молитвы, он снял с церковной книжки некоторую сумму, накопленную за несколько лет неиспользованных отпускных, и приступил к строительству. Проявив необычайную для пожилого человека энергию, за пару летних месяцев он умудрился соорудить в высшей степени удивительную и необычную конструкцию. Прежде всего был привезен и уставлен на подготовленный фундамент бетонный блок — типичная секция многоэтажки в одну комнату-клетку. Вокруг эта каменная коробка опоясалась, как меньшая матрешка большей, деревянным сооружением из необрезанного тёса, наподобие ангара. Между стенами бетонной секции и деревянного ангара оставалось пространство в ширину не более метра, прошитое по периметру частым рядом разнокалиберных окошек. Довести до конца задуманное старому батюшке помешали активистки-церковницы. Они так давно и прочно прониклись мыслью, что все, что находится в храме и примыкает к нему, включая священников, является сферой их личных интересов, что, когда, минуя их волю, всегда подъяремный отец Иван начал изводить на нелепую «дачу» (как они прозвали его строение) такую родную и близкую церковную денежку, этого они уж никак не могли вынести.

Застарелое ханжество натирает в душе желваки злобы и порождает духовные чирьи, что бесконечно свербят и чешутся и только ждут подходящего случая, чтобы под благовидным предлогом прорваться наружу. Неутомимый отец лжи добивается своих нечистых целей, играя на древних страстях человеческих: властолюбии, сребролюбии, зависти, лицемерии. В общем, не без участия этого последнего, бывшего некогда первым по светлости у Престола Божия, сплелась обычная интрига, которую нет нужды пространно описывать. Старушечий синедрион поднял великую смуту, возбудив всех бывших ткачих слухами о растрате отцом Иваном церковной казны.

Было созвано общее собрание прихожан, на которое выманили из уединения не готового ни к чему худому батюшку. Церковницы, поднаторевшие в искусстве управления массами, поначалу долго водили собрание по незначительным процедурным вопросам и несрочным приходским делам, а по достижении нужного градуса утомления и, следовательно, раздражения извлекли на свет злополучную сберегательную книжку. Они призвали старого священника открыть перед всеми, как и зачем он растратил «трудовую народную копеечку, которую мы отрываем от своих скудных пенсий»? Полсотни багровых старух напряженно ждали объяснений со стороны отца Ивана. Они оказались до крайности просты и заключались в том, что он ничего не растрачивал, а снял причитавшуюся ему по закону сумму отпускных за последние годы.

— Как всем должно быть известно, — говорил отец Иван, — все двадцать лет я служу неотступно, безо всякого отпуска. — И добавил, что сделал он это для того, что мечтал провести остаток своих дней у церкви, желая все свободное от служения время отдать молитве, для чего и предпринял строительство своей «пустыньки».

Но денежный вопрос, как известно, зачастую приводит людей в слепую ярость, а наивные доводы священника распалили и без того возбужденное общество так, что, потеряв всякую управу, собрание вылилось в коллективное буйство, где старца всячески поносили и унижали и в итоге пригрозили за растрату отдать под суд. Рассказывали, что, потрясенный до глубины души, отец Иван повалился на колени перед собором старух, закрыл лицо руками и заплакал.

Батюшку любило множество народу изо всех окрестных деревень, и те же нервные, озлобленные ткачихи, что заполошно кричали на собрании, и они любили его и взирали с благоговейной почтительностью, когда поодиночке подходили к исповеди и к Святому Причастию. Но одних, как говорится, бес попутал (о чем они горько и слезно каялись спустя годы), а другие, в душе оставаясь на стороне священника, просто испугались идти наперекор буйной толпе. Единственной, у кого хватило духу выйти на середину и заступиться за старого иерея, оказалась Василиса. Ее апологию отца Ивана я слышал в пересказе от третьих лиц. Со временем она приобрела тот возвышенный лад, которым народное сознание склонно окрашивать события, накрепко запечатлевшиеся в памяти.

Если следовать канве приходского предания, Василиса обратилась к своим товаркам с горячим призывом одуматься и вспомнить, что перед ними не кто иной, как служитель Божий, человек известный всем своей чистой и праведной жизнью, который многие годы лечил их бесчисленные греховные язвы, всегда находя слово любви и утешения. Вся вина его состоит только в том, что он возжелал еще усерднее возносить перед Господом свои молитвы за нашу безверную жизнь, за наши аборты, за детей-пьяниц, а мы в подражание иудеям распинаем его в святом храме, перед святыми иконами. «Господи, прости нас, окаянных, не ведаем, что творим!» — воскликнула Василиса, простирая руки к образам, и сотворила земной поклон пред сокрушенным и еще не пришедшим в себя отцом Иваном.

У батюшки вскоре открылась какая-то сложная болезнь, развившаяся в скоротечный рак, и буквально через год после описываемых событий его не стало. После его кончины церковницы изгнали Василису из просфорниц, по возрасту запретили прислуживать у алтаря и только проявили снисхождение в том, что позволили пользоваться курной избушкой за церковным домом на правах смотрителя кладбища.

...Когда наступило лето, наш владыка наконец уступил моим мольбам и подписал указ о моем переводе из Введенского. Больше я Василису не видел. Лишь недавно узнал по случайной весточке, что тихо и мирно отошла она ко Господу.

Вот и весь рассказ, видимо сбивчивый и досадно неполный, где автор даже не потрудился набросать портрет своей героини. Можно потратить еще добрую сотню слов, живописуя каждую морщинку, однако портрет этот вряд ли так уж существенен. Василису отличало от прочего большинства как раз самое что ни на есть типическое: черный платок, тесно облегавший голову, старые боты или валенки, смотря по погоде, темная, ветхая, но всегда опрятная одежда... Таким же опрятным виделось и ее лицо, которое можно было бы назвать невыразительным, если бы не собранность и строгость старческих губ, не общее выражение внутренней воли, подчеркиваемое военной прямотой, упрямством стати ее девяностолетней фигуры. Облик ее понемногу утрачивает в моей памяти конкретные черты, все более сливаясь с неким общим типом подлинной старушки-церковницы, столь характерным для недавней эпохи и почти исчезнувшим ныне, с типом, к которому в полной мере относятся слова Господа, обращенные к Нафанаилу: Се воистину Израильтянин, в немже льсти несть.