Другого работника лесничий, не раздумывая, рассчитал бы, благо желавших занять место лесника было предостаточно, но Павел приходился крестником Иван Трофимовичу, и тот проявлял в его отношении поистине отеческую заботу. И так, и этак уговаривал лесничий молодого человека открыть ему причины столь необычного поведения, а когда Павел, уступив настояниям Ивана Трофимовича, поведал о них, то начальник, как нечуждый православной вере человек, немало помогавший храму отца К. и строевым лесом, и дровами, немедленно отослал крестника к священнику.

Вот что рассказал Павел отцу К.

Несколько лет назад проходил он срочную службу в Забайкальском военном округе. На учениях простудился, подхватил левостороннюю пневмонию и попал в госпиталь, который после суровых армейских будней в бурятской степи показался ему санаторием. Конечно, не обходилось без того, чтобы тайком раздобыть выпивку и отметить день рождения, или год службы, или круглый срок, остававшийся до приказа. Павлуша до того времени не успел распробовать вино, а случайно приобщившись к нему в госпитале, вошел во вкус, полюбив кураж и лихую браваду в кругу сослуживцев. Эта-то бравада однажды и толкнула его на поступок, имевший весьма неожиданные последствия.

Случилось так, что в одной из окрестных воинских частей удавился майор. Этому прискорбному обстоятельству предшествовала темная история с уходом его любимой женщины к сопернику — прапорщику из соседней части; тут же, одно к одному, как на грех, нагрянула проверка, выявившая крупную недостачу горючесмазочных материалов, или, как называют их в армии, ГСМ. Материально ответственный майор запил горькую, «тут тоска его взяла», и он повесился.

Тело самоубийцы для соблюдения необходимых формальностей привезли в город, в морг окружного госпиталя, чтобы через положенное время предать земле. В ту ночь, что покойный майор находился в морге, туда забрались солдаты из госпиталя, среди которых был и Павел, чтобы разжиться медицинским спиртом.

Лежавший на оцинкованном столе голый покойник никого не смутил: найденный спирт употребили на месте.

— И все бы ничего, — говорил отцу К. Павлуша, — но перед уходом я, сам не знаю отчего, наверное от пьяной дурости, подошел к мертвому майору и шутки ради щелкнул его по носу. Мне тогда показалось, что покойник даже хрюкнул от обиды, но все мои товарищи были уже порядком навеселе, а потому моя глупая выходка вызвала у них лишь смех и одобрение.

— Три года я работаю лесником, — продолжал он, — а с недавних пор стал видеть в лесу того мертвеца. Почему-то я знаю, что это — именно тот мертвец, которого я стукнул по носу, хотя в морге я не мог ясно различить его черты, так как в покойницкой было темно, да и был изрядно пьян. Поверьте, я ничего не боюсь в лесу: если встретится хищный зверь, то со мною — ружье и топор, с человеком у меня тоже хватит сил справиться, а тут вдруг стало жутко ходить одному. Поначалу мне мерещились шаги и какие-то шорохи за спиной. Да мало ли звуков в лесу! То сухая ветка сорвется на ветру, то прошмыгнет зверек или вспорхнет потревоженная птица... Лес сам по себе шумит, инако летом, инако осенью. Не люблю я теперь ходить по нему, страшно мне делается! Едва начнет смеркаться, я уже бегу домой, и мерещится, чудится сам не пойму что, пробирает какая-то паника, начинает мутить от страха. А тут как-то обсчитывал я строевую ель на делянке — вижу, метрах в двадцати стоит он между стволами. То, что это именно он, я сразу признал, но не подал виду, что его заметил. Просто повернулся и пошел к опушке. Сделал несколько шагов — и снова вижу перед собой покойника-майора. Стоит между елью и березой, на меня даже не смотрит, сам по виду будто досадует, а лицо горемычное, жалкое... Кроме носа, острого, как у всех покойников, и не помню ничего из его внешности, да и нос его с чего мне было запоминать? Когда щелкнул, холодный был нос.

Там, в морге, майор лежал голым, а и здесь не вполне будто одетый. Различаю, как выпирают голые ключицы, вижу, что щеки сизые и небритые и такой же подбородок. Он руку поднимает и поддерживает его, потому что не подвязанная челюсть у покойников отвисает. Понятно, что удавился он с горя, от обиды, а теперь вот, изобиженный, за мной и ходит. Может, перепутал он чего? Помню, бабуля в детстве рассказывала, что бывают такие мертвецы, особенно удавленники, которым спокойно не лежится — земля их не принимает, вот и маются они. И ему, наверное, взбрело в голову, что я перед ним больше других виноват, ну и обиделся на меня. Ходит, будто шатун, выслеживает! Он меня страхом изморит, придавит чем-нибудь или в петлю вгонит! Не знаю, что и делать теперь, не могу больше...

Отец К. выслушал молодого человека и поступил так, как поступил бы на его месте всякий священник. Он принял у Павлуши исповедь и разрешил от грехов. Исповедь и наставления отца К. всячески укрепили молодого человека. Он уверился, что теперь, после покаяния, прощен его юношеский грех и более уже над ним не довлеет, что если и искушал его бес в образе покойного самоубийцы-майора, то его злонамеренные усилия все равно обернулись пользой, поскольку привели Павла в церковь. Таким образом, и худое Всеблагой Господь обратил к добру.

Отец К., желая еще более укрепить Павлушу, поднялся к себе в келью и вынес Новый Завет, настоятельно порекомендовав читать его во время обходов, дабы лукавый враг рода человеческого не смел впредь смущать его неискушенную душу. Павел ушел с книгой, а несколько дней спустя явился к отцу К. в самом восторженном состоянии:

— Батюшка, вот теперь верую, что Бог меня простил! Ничего не боюсь, свободно дышу и снова в лесу чувствую себя как дома! И сегодня по своему участку обход делал с вашей книжкой за пазухой. Сяду на пенек, одно, другое место перечитаю — смех так и разбирает. Отчего я раньше этого не знал? Удивительная книга, чудесная!

Изрядно сбитый с толку отец К. воскликнул:

— Дивны дела Твои, Господи! Кого охватывает страх, кого — трепет, а вот таких простодушных созданий — даже и смех! Что же вызвало твое веселье?

— Майор Ковалев!

— Постой, что еще за майор? О ком ты говоришь?

— Да вот же батюшка, о нем ваша книга — Гоголь Н.В., «Нос».

— Ума не приложу! — вздыхал отец К., воздевая пухлые руки к небу и покачивая рыжей с проседью головой, — как могло так случиться, что сочинения Гоголя могли оказаться на одной полке с духовными книгами? И по какому недоразумению я мог схватить их, приняв из-за сходства переплета за Святое Евангелие? Не иначе попустил мне это Господь для смирения! Но чую, однако, что и без самого Николая Васильевича здесь явно не обошлось...

Отпевание в заречном

Указатель «Осокино» и поворот с шоссе Москва — Холмогоры на петляющую проселочную трассу в сторону Спаса и Фатьяново. Дорогу здесь зовут «шосса»; узкой коричневой лентой она прихотливо петляет и вьется, взбегает на пригорки и крутым заворотом съезжает вниз. Вчера насыпало первого снегу, сегодня его изъездили и растерли до асфальта, да еще и присыпали песком. Теперь под колесами машины щелкает и бьется о днище гравий.

Взлетая на взгорок, оказываешься в лучах утреннего розового солнца, по другую сторону неба в великанской выси и шири громоздится пухлая сливово-лимонная туча, такая морская и южная, как на крымских этюдах умиравшего от чахотки Федора Васильева. Но это — всего лишь притворство неба, движение его неведомых фронтов, а так здесь царит суровая меховая растительность, медвежья хвоя елей, снег в сине-зеленом опушье, гулкие березовые стволы... Холмы перетекают в убеленные равнины с деревушками на кромке, с домишками на кручах, заборами в сурике, с бурыми срубами, с дымящими трубами... Новотроицкое, Чопорово, поворот перед монументом разбившемуся здесь когда-то экипажу вертолета (в стелу вмонтирован настоящий штурвал, рядом — скамья со спинкой). Потом — снова вниз и полого вверх, под самую деревню. На въезде — пяток старух в пуховых платках, валенках и фуфайках.

— Матушки, это что за деревня?

Отвечают:

— Заречная.

— А покойник-то где?

— Вверх, через два дома, где машины стоят.

К дому трактором по колдобинам пробит подъезд. Вижу голубой фасад с белыми наличниками.

У крыльца приставлена гробовая крышка, шелковисто-вишневая, с кружевным кантом и черным осмиконечным крестом. По крышке гроба священник сразу смекнет, на какую сумму потянет отпевание. Мужчины у крыльца курят, на душной тесной кухне снуют женщины в черных косынках. Люди здесь живут среднего, но крепкого достатка. Мне следует только поздороваться, и сразу же в горницу, к покойнику. Женщины просят повременить с началом отпевания хотя бы полчаса: оказывается, я прибыл раньше, чем успели подтянуться родные из ближайших городов.