Раввинша

1

Грайпевский раввин и его жена уже пожилые люди. Их взрослые дети со своими семьями живут в Гродно. Реб Ури-Цви га-Коэн Кенигсберг — крупный мужчина, высокий и широкий, с витыми пейсами, переплетавшимися с его белоснежной бородой, и с большими наивными голубыми глазами. Хотя реб Ури-Цви Кенигсберг слыл большим знатоком Торы и выдающимся проповедником, он никогда не искал места раввина в какой-нибудь общине покрупнее. Всю жизнь он просидел в местечке Грайпево и никогда не ссорился с местными обывателями. Он не правил общиной твердой рукой, но и не заискивал перед влиятельными представителями общины. Он всегда шел прямым путем, избегая при этом ссор. Когда торговцы приходили к нему на суд Торы, он вместо того, чтобы выносить свой приговор, убеждал их договариваться между собой, пока обе стороны не оставались довольны предлагаемым им выбором. Когда обыватели требовали от него наказывать сошедшую с пути истинного молодежь, он не поучал легкомысленных парней в своих проповедях перед всей общиной, а спускался с бимы, чтобы лично переговорить с ними. Даже выходил к ним на рыночную площадь. Претензий к молодежи хватало — и относительно нарушения святости субботы, и относительно шалостей с девицами на берегу реки, и просто по поводу их развязного поведения.

— Долго ли человек остается молодым? Вы ведь станете старше, и вам всю жизнь придется стыдиться своих поступков. Разве это подходит для сыновей приличных еврейских родителей? — говорил он с такой сердечной болью и искренностью, что у парней не хватало нахальства ему возражать.

Точно так же, как реб Ури-Цви молился, четко выговаривая каждое слово, он изучал с евреями после молитвы главы из Мишны ясно и медленно — так, чтобы и ребенок мог его понять. Так же медленно он ел и изучал в одиночестве Тору или готовился к проповедям. Устав, он выходил прогуляться на дорогу, проходившую у его дома. Он шел, заложив в задумчивости руки за спину, и что-то бормотал себе под нос, может быть, благодарил Бога за светлый и ясный день. Если кто-то попадался навстречу, раввин дружески кивал знакомому головой прежде, чем тот успевал пожелать ему доброго утра, и шел себе дальше, добродушно напевая какой-нибудь мотивчик. Но, когда какой-нибудь еврей приближался к нему с озабоченным выражением лица, означающим: «Ребе, я хочу с вами посоветоваться!» — реб Ури-Цви сразу тоже придавал своему лицу озабоченное выражение и выслушивал еврея по пути за околицу местечка. После чего вел обеспокоенного человека к себе домой, в свою рабочую комнату, и выслушивал его до конца, пока тот не высказывал все, что было на сердце, и не уходил успокоенный. Даже склонные к ссорам обыватели уважали раввина за то, что он не гнался за почетом. Глава общины однажды спросил его:

— Ребе, да продлятся его годы, нам дорог, мы любим его. Грайпевская община не отпустит его. Но как же это получилось, что ребе, со своей стороны, никогда не искал себе места в общине покрупнее, как другие раввины?

— У меня нет никаких претензий к Грайпеву. Кроме того, когда наши дети были маленькими, мы были обеспокоены их воспитанием. Но с тех пор как они, с Божьей помощью, выросли и создали собственные семьи, нас осталось только двое, я и моя жена. Зачем же нам нужен раввинский дом побольше и город с полудюжиной синагог? Больше чем в одной комнате не спят и больше чем в одной синагоге не молятся.

Этот ответ усилил симпатию жителей местечка к их раввину. Тем не менее грайпевские евреи знали, что реб Ури-Цви молчит о том, что его жена, напротив, часто требует от него найти место в другом городе. Раввинша Переле была противоположностью своего мужа и внешне, и по характеру. Она была низенькая, с узкими плечами, тонкими руками, холодными умными внимательными глазами и высоким раввинским лбом — наследием ее отца, реб Ошела Бройдо, старипольского[207] гаона. Переле страдала от головных болей, от нервов, от щемления в сердце и от дурного настроения. У нее был целый шкафчик, заставленный пузырьками с лекарствами. Иногда она целыми днями лежала на диване, обвязав голову мокрым полотенцем. Она сосала кусочки сахара, на которые предварительно капала валерьянку, и поминутно глотала лекарства из чайной ложечки. Обывательницы говорили, что никакой болезни у нее нет и она здорова, как жесткая горькая редька. А надуманные болезни происходят от ее злобного характера. Грайпево считало, что насколько добродушен раввин, настолько злобна его раввинша.

Но Переле не волновало, что думают и говорят о ней жители местечка. Она с ними не дружила. Если невежу подпустить слишком близко, он садится тебе на голову. А мужу она обычно говорила, что, если он выслушивает кого-то часами, тот действительно считает его праведником. Но когда тот же самый человек видит на следующий день, что раввин выслушивает и другого человека, то уже считает его никудышним раввином. Сначала от своего отца, старипольского раввина, а потом от мужа Переле наслушалась пословиц из Геморы и умела ими пользоваться. Но молиться в синагогу ходила только в те субботы, когда благословляют наступление нового месяца, и по праздникам. Про раввиншу никак нельзя было сказать, что она слишком набожна. Тем не менее она имела к мужу претензии по поводу того, что евреи не дрожат перед ним, как перед гетманом с булавой. Ни у одной обывательницы не было столько платьев, пальто, шляпок, как у Переле. Только вся ее одежда была старомодной. Даже новые платья она заказывала по старым фасонам. По этому поводу у нее тоже была поговорка: «Разница между святой книгой и светской состоит в том, что светскую книжку после прочтения выбрасывают, а святую целуют и ставят назад на полку, чтобы пользоваться ею всю жизнь. Точно так же и с одеждой. Старомодную одежду можно носить и носить, а одежда, сшитая по последней моде, уже завтра устаревает, и ее выбрасывают».

Посланцы ешив и важные проповедники, останавливавшиеся на субботу в раввинском доме, не могли нахвалиться раввиншей. Хотя знатоки Торы не говорят о чужих женщинах, гости делали в этом случае исключение и говорили грайпевским обывателям, что их раввинша умна, как Брурия[208], жена рабби Меира[209]. Грайпевские пересказывали это своим женам, а те морщились:

— Задавака! Она хочет показать, что умнее своего мужа и заправляет его хозяйством.

В прежние годы раввинша тоже время от времени грызла мужа, чтобы он нашел для себя новое место. Реб Ури-Цви всегда отвечал на это: во-первых, откуда следует, что другое местечко будет лучше Грайпева? Во-вторых, редко бывает так, чтобы раввин занял должность в новой общине и там не начался бы пожар раздора. Так зачем же это им обоим? Как бы сильно ни надоела Переле грайпевская грязь и соседи, ей приходилось признавать, что в словах мужа есть правда. Но с тех пор как дети поженились и переехали в Гродно, она принялась требовать от реб Ури-Цви, чтобы и они переехали туда же.

— Ведь в Гродно есть городской раввин, а при нем — целый раввинский суд, — пожал плечами реб Ури-Цви.

— А кто сказал, что ты всю жизнь должен быть раввином? Мы будем жить у детей.

Реб Ури-Цви не пожелал и слышать об этом, а Переле даже лучше своего мужа понимала, что, пока родители здоровы и способны себя содержать, они не должны жить у детей. И она прекращала эти разговоры так же неожиданно, как начинала их.

Грайпевской раввинше было прекрасно известно, что не только из-за детей она хочет переехать в Гродно. На то есть еще одна причина. Тайная. И слава Богу, что никто, даже муж, не знает этой тайны. Даже себе самой она стыдилась признаться, что все еще думает об этом, все еще сравнивает своего мужа с гродненским городским раввином реб Мойше-Мордехаем Айзенштатом — ее первым женихом.

Переле была единственной дочерью старипольского раввина, реб Ошерла Бройдо, маленького еврейчика с вытянутым пергаментным личиком и клочковатой сивой бородкой, который даже летом носил полушубок, чтобы не простудиться. Старипольские евреи знали, что их раввина считают гаоном. Прославленные раввины, упитанные евреи с широкими седыми бородами, похожие на заснеженные дубы, приезжали в Стариполе только для того, чтобы пообщаться и поизучать Тору с их раввином. В синагогальных старостах, занимающихся общественными делами, нехватки нет. Не хватает тех, кто посвящает себя изучению Торы. Обыватели слышали это, и это очень их обижало. Тем не менее они гордились, что их раввин так знаменит и что он сидит день и ночь над Геморой.