Сегодня Молотов еще раз беседовал с Шуленбургом, стараясь более точно понять германского посла и в шелухе протокольных формулировок угадать те новости, которые могли прийти к нему из Берлина. Посол повторил еще раз:

- Мне будет довольно трудно объяснить рейхсминистру Риббентропу, чем вызваны столь срочные переговоры с Югославией. Я думаю, что министерство иностранных дел Германии вправе задать вопрос в связи с последовательной антигерманской позицией советской стороны в балканском вопросе: нота советского правительства по поводу введения германских войск в Болгарию; гарантии, данные вами Турции; и, наконец, переговоры с Югославией - все это может создать впечатление, что советское руководство решило проводить новую линию...

- Ну что ж, - сказал Сталин, выслушав Молотова, - если они говорят о новой линии советского руководства, надо подтвердить эту их убежденность. Я за то, чтобы сейчас же вызвать Гавриловича и подписать с югославами договор о дружбе.

Сталин изучающе глянул на Молотова, стараясь понять, какое впечатление произвело на наркома это его решение, с точки зрения канонической дипломатии, безрассудное.

- Гаврилович настаивает, чтобы договор подписывал не он один, а военные, прилетевшие из Белграда.

- Что ж... Его можно понять - он хочет этим подчеркнуть о с о б ы й смысл в отношениях между нашими странами.

- Вышинский отказал ему в этом.

- А вы поправьте Вышинского, поправьте его...

Молотов посмотрел на часы - была полночь.

- Гаврилович, вероятно, спит.

- А вы его разбудите... Думаю, надо пригласить побольше фотографов на церемонию подписания договора. Думаю, что мое присутствие не помешает факту подписания договора. Как вы считаете, Молотов? Пусть югославы знают, что Сталин был на подписании договора с их страной - думаю, это не помешает им в ближайшие дни, если действительно Гитлер начинает войну.

Фельдмаршал Лист облетал на маленьком "фоккевульфе", дребезжащем, как графин на стеклянном подносе, соединения обеих его группировок, расположенных юго-западнее Софии. На рассвете танки Клейста перейдут границу и ударят по Белграду всей мощью семи дивизий, собранных в один стальной кулак. Вторая группа дивизий ударит по Скопле. С севера - армия Вейхса, дислоцированная в Австрии и Венгрии, и ее запыленные танки встретят солдат Листа на Дунае, в поверженной югославской столице. Удар будет нанесен в один и тот же миг на рассвете, когда еще прохладно, и пение птиц в лесу приглушено плотным облаком тумана, и роса еще тяжелая, темно-серая, без того холодного, отрешенного, сине-белого высверка, которое приносит со своими первыми лучами великий бог древних - солнце.

Фельдмаршал смотрел на точные ромбы танковых строев, застывшие вдоль болгарских проселков, - белые полотенца, брошенные на синюю траву; сверху танки казались маленькими игрушками, которыми забавляются его внуки. Лист даже услышал, как страшно рычат мальчугашки, подражая реву танковых моторов, и как напрягаются тоненькие мышцы их слабых ручонок, когда они передвигают свои пластмассовые танки, сосредоточивая их для удара по "врагу".

Лист вдруг подумал, что в детстве он не знал, что такое танк и пластмасса, и мечталось ему о лихой кавалерийской атаке улан в высоких киверах с синими султанами, развевающимися по ветру, и еще он подумал, что война его детства была все же более жестокой, ибо удар сабли означал зримую гибель противника, а сейчас снаряд, загнанный в ствол пушки, поражает невидимого врага, и, нажимая кнопку, танкист не видит смертельной боли в глазах такого же, как и он, юноши и не должен, испытывая радость победы, постоянно представлять себе смерть такой близкой, кроваво-дымной и явственной - протяни руку и пальцы ощутят что-то липкое, пульсирующе-горячее. Раньше, продолжал размышлять Лист, солдату было труднее, ибо он давал клятву на крови. Теперь, в век техники, солдат не видит моментального результата его п о с т у п к а. Он лишь нажал курок, и в километре от него начал корчиться в судорогах и кричать д л и н н ы м, последним, а потому детским криком такой же человек, одетый в такую же зеленую форму, с той лишь разницей, что на плечах его другие погоны, а на пилотке иная кокарда, но он, немецкий солдат, не видит и не слышит этого, ибо техника, поставленная на службу войны, победила барьер расстояний.

Летчик, обернувшись, протянул фельдмаршалу маленький листок бумаги, на котором радист записал скачущим почерком: "Командующий авиацией генерал Дикс приглашает сделать посадку возле его штаба - обещает охоту на вальдшнепов и ужин".

Лист посмотрел на часы. Было около семи. В десять обещали звонить из ставки фюрера. В конце концов, разговор можно перевести на штаб Дикса: вчера сюда провели кабель прямой связи.

Лист тронул указательным пальцем спину радиста, которая показалась ему безжизненной из-за того, что мягкая кожаная куртка промерзла на ветру; тот обернулся, и фельдмаршал кивнул ему головой.

Дикс обосновался в загородной даче известного софийского врача, который эмигрировал в Англию сразу же после ввода германских войск: в стране пошли разговоры о скорой войне.

Особнячок стоял в дубовой роще на склоне горы. В саду пахло прелыми листьями, и в небе, где угадывался узкий серп молодой луны, трепещуще стыл жаворонок.

Лист долго любовался птицей, чувствуя за спиной почтительное молчание Дикса и его свиты.

- Сколько нежности и беззащитности в этой божьей твари, - тихо сказал фельдмаршал и закрыл глаза. - Когда я слушаю жаворонка, мне всегда видится спелая рожь, пыльная дорога, в которой тонет золотое солнце, и повозка на мягких высоких рессорах, когда отец возвращался с перепелиной охоты...

- Позавчера я взлетал с нашего здешнего аэродрома, - негромко сказал Дикс, - и почувствовал сильный удар по фюзеляжу, когда набирал высоту. Я ударил птицу. Разность скоростей сообщила маленькому комочку мяса непомерную ударную силу.

- Как ужасно вы сказали, - заметил Лист, - "маленькому комочку мяса".

- Но это правда, фельдмаршал.

- Спаси бог моих внуков от такой жестокой правды. - Лист обернулся к Диксу и мгновение рассматривал сухое лицо генерала так, словно впервые увидел его. - Как у вас с подготовкой?

- Летчики в состоянии боевой готовности на аэродромах, господин фельдмаршал.

- Им есть где отдохнуть?

- Возле взлетных полос оборудованы палатки, подвезены кухни, саперы приготовили в лесу столы и скамейки из молодых березок.

- Почему вы не дали отдохнуть людям в домах?

- Дороги здесь истинно славянские, господин фельдмаршал, узкие, все в выбоинах, а с утра пойдут танки. Я прогадал бы во времени. Летчики значительно лучше отдохнут в палатках.

- Какой ужин им приготовят?

- Получено много шоколада; охотники настреляли дичь - вальдшнепов, зайцев и косуль...

- Косуль? Сейчас? Они же рожают в это время...

- Так или иначе, здесь будет фронт, господин фельдмаршал.

- Здесь? - удивился Лист. - Здесь не будет фронта. Там будет фронт. Он кивнул головой на юго-запад, сразу же сориентировавшись по солнцу, которое опустилось к лесу. - Мы успеем на тягу?

- Если вы решите меня инспектировать, то наверняка опоздаем, почтительно пошутил Дикс.

- В другой раз не зовите в гости. Будете впредь знать, как приглашать командующего...

Дикс отвез Листа в низину; там, где маленький ручеек бормотал что-то невообразимо веселое и быстрое, сходились три просеки.

- Вдоль по этому ельнику начинают тянуть, как только заходит солнце, - пояснил Дикс.

- Тише, - попросил Лист шепотом, - я с детства приучен отцом говорить шепотом на охоте.

- Простите... Справа, пересекая поляну, - продолжал Дикс хрипло (как и все военные, он привык говорить громко), - вальдшнепы тянут, когда начинает смеркаться, видимо, они присматривают ночлег в том, дальнем ольшанике.

- Там, где две ели?

- Чуть левее.

- Хорошо. Спасибо. Где станете вы?

- Если позволите, рядом.

- Почему? Разве нет других мест?

- Мне бы хотелось лично отвечать за вашу безопасность...

- Не говорите глупостей, генерал. Кому я здесь нужен?

- Все-таки славяне.

- Ну, перестаньте. Идите в другое место, я люблю одиночество на охоте.

Небо стало серым, тишина окрест была прозрачной, и бормотание ручейка, когда Лист прислушался, напомнило ему слова детской песенки: "Мы поехали в Дармштадт, восемь маленьких ребят!"

"Когда же оно было, это детство? - горько подумалось ему. - И было ли оно вообще когда-нибудь? Вот если бы человеческая жизнь начиналась со старости и шла к детству... Хотя нет, тогда смерть была бы еще более кощунственной. И чем ближе вечное спокойствие, тем чаще в мыслях мы возвращаемся к детству, словно к спасательному кругу, брошенному в волны бесстрастной и холодной Леты".