- Лезет. И это хорошо. Вы его сведите потесней с генералом Скородумовым и Штейфоном - есть у меня к вам такая просьба.

- Неужели все-таки собираются на нас лезть? - спросил Родыгин, и Штирлиц понял, что он имел в виду.

- Собираются, - твердо сказал он. - И, по-моему, очень скоро.

- Сколько ж крови прольется, господи, - тихо сказал Родыгин, сколько же крови русской прольется...

Лада сидела возле открытой двери и уже не прислушивалась больше к внезапному скрипу тормозов и к шагам редких прохожих на улице. Она сидела на чемодане и смотрела в одну точку перед собой, и лицо ее было осунувшимся, и она не плакала, хотя понимала теперь отчетливо, что осталась одна и что вольна она плыть по реке и смотреть на облака, и видеть уходящие мимо берега. Часы пробили три, и Петара не было, и никогда больше не будет, и случилось это все потому, что она всегда хотела плыть и не научилась за себя стоять, а побеждают только те, что шумливо и яростно, до драки, с т о я т, и стоят они не за Петаров или Иванов, а за себя лишь или за детей, если они появились, а Лада хотела, чтобы все было так, как есть, и не умела с т о я т ь, и Петара нет, и плыть ей больше некуда, да и незачем - скучно...

Она поднялась с чемодана ("Сверху лежал мой серый костюм, наверное, измялся вконец, - машинально отметила она, - и летнее пальто тоже измялось, око лежит сразу же под костюмом, в Швейцарии же холоднее, чем здесь, обязательно надо иметь наготове пальто"), прошлась по комнате, остановилась возле зеркала и долго рассматривала свое лицо, и увидела морщинки возле глаз и у рта, и, странно подмигнув своему изображению, тихо сказала:

- Скорее бы, господи, только б скорей все кончилось.

А потом она легла на тахту и закурила, и вспомнила тот осенний день и вкус того мороженого, и ощутила на своем плече осторожную руку Петара, и услыхала, как барабанил тогда дождь за окном, и подумала, что люди всю жизнь обманывают самих себя и понимать это начинают только тогда, когда все кончается и вернуть прошлое невозможно. Да и не нужно, в общем-то...

МИР НЕ ЕСТЬ ОТСУТСТВИЕ ВОЙНЫ,

НО ДОБРОДЕТЕЛЬ, ПРОИСТЕКАЮЩАЯ ИЗ ТВЕРДОСТИ ДУХА

_____________________________________________________________________

Получив сообщения разведки о том, что завтра утром армии Гитлера вторгнутся в Югославию, Сталин долго смотрел на большие деревянные часы, стоявшие в углу кабинета. Он еще раз внимательно пролистал шифровки из Берна, Загреба, Берлина и Стокгольма.

"В конце концов, всех скопом купить невозможно, - подумал он, - и потом врали бы умнее, по-разному бы врали. Видимо, в данном случае не врут".

Он поднялся из-за стола и отошел к окну. В весенней синей ночи малиново светились кремлевские звезды.

"Если Гитлер застрянет в Югославии на два-три месяца, если Симович сможет организовать оборону, если, как говорил их военный атташе, они будут стоять насмерть, мы сможем крепко помочь им, да и себе, получив выигрыш во времени..."

Сталин отдавал себе отчет в том, что многое еще в экономике не сделано. Со времени революции прошло двадцать четыре года, опыт управления огромным хозяйством только накапливался, традиции промышленного производства тоже.

Заключив пакт с Германией, Сталин вскоре почувствовал главную трудность: он не мог отделять государственную политику от идеологии, он не мог пойти на то, чтобы позволить прессе открыто сказать о государственной тактике и партийной стратегии, он обязан был во всем проводить однозначную линию. Он не мог открыто объяснять народу, что жесткие законы сорокового года вызваны необходимостью подготовки к войне. Сталин знал статьи из английских газет о том, что Гитлер готовит удар по России. Но сам он не мог прийти к определенному выводу, играет Черчилль или же искренне предупреждает его о возможности вторжения. Гитлер говорил в "Майн кампф" о том, что только Англия может быть союзницей Германии в Европе. Черчилль не скрывал своей ненависти к большевизму. Сталин хотел верить объективным данным: ему нужен был хотя бы год, чтобы укрепить новую границу, модернизировать танковый парк и орудийный арсенал, построить сеть новых аэродромов, рассчитанных на возросшие мощности самолетов. А все это надо было согласовывать, увязывать, координировать, утверждать.

В марте Гитлер ввел войска в Болгарию. На заседании Политбюро Сталин молча и хмуро оглядел лица присутствующих, как бы приглашая их высказаться. За отдельным маленьким столом среди участников заседания сидел Нарком обороны Тимошенко, он докладывал перед этим кадровый вопрос. В частности, он сказал, что возрастной ценз высшего командного состава сейчас подобен возрастному цензу времен гражданской войны: до тридцати лет.

- Это хорошо или плохо? - спросил Сталин, остановившись перед маршалом.

- С одной стороны, это очень хорошо, товарищ Сталин, - молодость, как и храбрость, города берет. Только вот опыт...

- Опыт - вещь наживная, Тимошенко. Повоюют - наберутся опыта.

Он повернулся к Тимошенко спиной, и как раз в это время Поскребышев принес сообщение из Софии...

- Ну так что? - подтвердил свой молчаливый вопрос Сталин. - Как будем поступать?

Ворошилов предложил провести маневры на южной границе.

- Попугать никогда не вредно, - добавил он.

Сталин неторопливо закурил и сказал, обращаясь к Молотову:

- Нота должна быть вежливой до такой степени, чтобы не унизить достоинство страны. На месте Гитлера я бы искал любой повод для разрыва. На месте Сталина я бы повода не давал. Пусть Наркоминдел подумает над текстом. Пусть Вышинский внимательно поработает над формулировками - он это умеет... Война - это не кино и не митинг Осоавиахима; война - это война. А нынешняя война будет войной техники, и победит в ней тот, кто лучше знает приборную доску самолета и рычаги управления танком. Если других мнений нет, - неожиданно торопливо, словно оборвав себя, сказал Сталин, - перейдем к следующему вопросу.

...И вот теперь, всего через месяц после введения германских войск в Болгарию, он получил донесение, что завтра Гитлер нападет на Югославию.

...К вопросам протокола Сталин относился двояко.

Он понимал, что форма лишь обнимала состоявшееся содержание, но отдавал себе отчет в том, что протокол важен не сам по себе, а лишь как инструмент, акцентирующий особое внимание на той или иной частности. Частность, считал он, есть составное, определяющее общее, то есть главное, и уж если он, Сталин, может играть роль в создании этого главного, то, видимо, протокол следует обернуть на пользу дела и подчиняться ему, подшучивая над этой закостенелостью лишь в кругу близких друзей. Г л а в н о е - чем дальше, тем больше - решалось на международной арене, а там протокол был испытанным способом расставить все точки над "и": политики говорят на своем языке кратких терминов - время дорого, его экономить надо, а протокол - он большой эконом, большой и проверенный многократно на деле.

...В одиннадцать часов в Кремль вернулся Молотов. Он принимал в Наркоминделе германского посла фон Шуленбурга. Первая встреча с германским послом состоялась вчерашней ночью.

- По нашим сведениям, - сказал фон Шуленбург, - вы ведете переговоры с Югославией.

- Мы ведем переговоры с Югославией, которые не направлены против какой-либо третьей державы, - ответил Молотов, - мы движимы лишь одним желанием: сохранить мир на Балканах. Насколько мы можем судить, руководители рейха также не устают подчеркивать свое желание сохранить мир в этом районе.

- Я думаю, - ответил фон Шуленбург, - что советское правительство выбрало не совсем удачный момент для дружеских переговоров с югославскими путчистами...

- С путчистами? А что, Берлин отказался признать новое югославское правительство?

- Ну, в такой плоскости вопрос пока не стоит, - медленно ответил фон Шуленбург, - называя белградское правительство путчистским, я высказал собственную точку зрения.

- Тем более всего неделю назад Риббентроп подписал Протокол о присоединении Югославии к Тройственному пакту. Следовательно, Советское правительство ведет переговоры с союзником Германии, - добавил Молотов.

- Господин министр, я думаю, что эти переговоры с Югославией произведут неблагоприятное впечатление.

- Где?

- Во всем мире.

- Обо всем мире рано судить, господин посол. Я имею возможность вызвать британского и американского послов, чтобы выяснить точку зрения их правительств...

- Во всяком случае, в Германии это вызовет досаду, господин министр.

- Это ваша личная точка зрения? - спросил Молотов, протирая пенсне. Или мнение вашего правительства?

- Это мнение правительства, которое я имею честь представлять.