Когда к власти в Белграде пришел человек германской ориентации, выражавший при этом восхищение и практикой дуче, Муссолини интернировал Павелича, испытывая некую мстительную радость: он поступил так не потому, что выступления главы усташей могли быть расценены внутренней оппозицией как скрытая критика режима, но лишь поскольку югославский премьер приехал в Рим и подписал с ним соглашение, которое учитывало аннексионистские интересы фашистской Италии - албанские и эфиопские в том числе. Дуче, однако, не выдал Белграду Павелича, приговоренного там заочно к смертной казни, а лишь запретил ему публичные выступления, поселив поглавника усташей в маленькой вилле неподалеку от Венеции. Он мог бы выдать его Белграду, и в тот момент это не противоречило бы интересам Италии, но та скрытая симпатия, которую он испытывал к хорвату, угадывая в нем самого себя - только молодого и наивного еще, не позволила ему отдать Павелича на заклание. Этот свой шаг он объяснил, выступая на высшем совете партии, тем, что ненадежность положения в Белграде "обязывает иметь в резерве личность оппозиционера, чтобы в случае каких-либо изменений на Балканах мы не бегали высунув язык по Европе и не выпрашивали себе усташей в Берлине, а оказались бы хозяевами положения, имея подконтрольного хорватского лидера в своем доме".

Через три часа после переворота в Белграде начальник личной канцелярии дуче Филиппо Анфуссо забрал Павелича с его виллы и, посадив в звероподобный "линкольн" (точно ягуар перед прыжком), повез в Торлиньо, где Муссолини иногда принимал своих друзей в неофициальной обстановке.

Это была первая встреча Муссолини с Павеличем, и он ждал этой встречи с интересом, с опасливым интересом. Лицо Павелича ему понравилось: квадратный подбородок, подрагивающие ноздри боксерского носа, горящие глаза-буравчики, сильная шея на квадратных" налитых силой плечах.

"Он чем-то похож на меня, - подумал дуче, - особенно если его одеть в нашу партийную форму..."

Они обменялись сдержанным рукопожатием; Муссолини цепко вглядывался в хорвата, надеясь увидеть в нем нечто особенное, отмеченное печатью рока, ибо террорист и бунтарь, по его мнению, должен заметно отличаться от остальных людей, особенно пока он еще не стал вождем государства, а продолжал быть лишь носителем нематериализованной идеи. Однако он не заметил чего-либо особенного в лице Павелича, кроме той внутренней силы и фанатизма, которые угадывались в неестественно горящих глазах и в том, как поглавник то и дело сжимал короткие свои пальцы в кулаки, и при этом костяшки его рук белели, словно он готовился ударить - хрустко и быстро.

"А ведь это - минута его торжества, - подумал Муссолини, - он ждал этой минуты двадцать лет. И если сейчас я не сломаю его, если он не поймет, что от меня зависит его судьба, - с ним потом будет трудно ладить".

Муссолини, по-прежнему не произнося ни слова, указал Павеличу на кресло возле большого стола. Тот молча поклонился и сел, сложив руки на коленях. Пальцы его продолжали то и дело сжиматься в кулак, и костяшки становились белыми, и Муссолини подумал опасливо: "Видимо, истерик..."

- Далмация? - после продолжительного молчания, которое стало тяжелым и неестественным, полувопросительно и негромко произнес дуче.

- Хорватская, - сразу же, словно ожидая этого вопроса, ответил Павелич, и голос его показался Муссолини другим, отличным от того, когда поглавник выступал по радио.

- Далмация, - снова повторил Муссолини, но теперь еще тише и раздельнее.

- Хорватская, - ответил Павелич, негромко кашлянув при этом, и то, как он быстро прикрыл рот ладонью, многое прояснило в нем Муссолини.

Посмотрев понимающе и грустно на Филиппо Анфуссо, дуче скорбно сказал:

- Благодарю вас, мой друг. Беседа не получилась...

Он медленно поднялся и пошел к двери. Павелич, сорвавшись с кресла, прижал кулаки к груди.

- Хорошо, дуче! - сказал он быстро. - Я согласен! Только пусть Далмация будет районом, находящимся под властью итало-хорватской унии.

- Унии? - переспросил Муссолини. - А что это такое - уния?

- Я не смогу объяснить моему народу, отчего Далмация переходит под власть Италии, дуче! Я не смогу объяснить хорватам, почему Шибеник и Дубровник, исконные хорватские земли, должны стать итальянской территорией!

- А кто сказал, что именно вам предстоит объяснять что-либо хорватам? - лениво ударил Муссолини. - Почему вы убеждены, что именно вам предстоит взять на себя эту миссию?

- Потому что в Хорватии вам больше не на кого опереться.

- Вы убеждены, что мне надо там на кого-то опираться?

- Убежден.

- Ну я и обопрусь на мои гарнизоны, которые станут во всех крупных городах Хорватии.

- Во время войны с Албанией и с Грецией в тылу лучше иметь друзей, чем оккупированных недругов, дуче!

- Спасибо. Это разумный совет. Я учту его. Итак, Далмация?

- Итальянская, - глухо ответил Павелич, опустившись в кресло.

- Продумайте, как это объяснить хорватам убедительнее, - сказал Муссолини, заметив, что только сейчас он выдохнул до конца воздух, - все остальное время дуче говорил вполголоса, сдерживая себя. - Продумайте, как вы объясните хорватам, что лишь Италия была их всегдашним другом и сейчас лишь Италия принесла им свободу.

- Свободу хорватам несут в равной мере и дуче и фюрер...

- Вы вправе дружить с кем угодно, но знайте, что судьбой Хорватии в первую очередь интересуется Италия, и рейх понимает нашу заинтересованность, как и мы понимаем заинтересованность рейха в Любляне и Мариборе. Текст вашего выступления - если, впрочем, оно понадобится приготовьте сегодня же и покажите Анфуссо: он внесет наши коррективы. Литературу об исторической принадлежности Далмации к Италии вам приготовят через два часа.

И, не попрощавшись с Павеличем, дуче вышел.

Муссолини думал, что поединок будет сложным и трудным, - именно поэтому он попросил присутствовать при разговоре Филиппо, рассчитывая, что эта победа не будет забыта, а занесется в анналы истории его секретарем и другом. Однако перед ним был не террорист и национальный фанатик, а политикан, легко отдавший Италии исконные хорватские земли на Адриатике за то лишь только, чтобы самому сделаться поглавником, фюрером, дуче нового националистического государства...

"Какой ужас! - подумал вдруг Муссолини, испугавшись чего-то такого, что мелькнуло в его сознании и сразу же исчезло, словно испугавшись самого своего появления. - Какое падение нравов и чести!"

"Первому заместителю премьер-министра

доктору Мачеку.

Бану Хорватии доктору Шубашичу.

Сводка первого отдела королевской полиции

в Загребе, экз. № 2

№ 92/а - 18741

Сразу после событий 27 III Прица, Аджия, Кершовани и Цесарец

собрались в помещении редакции журнала "Израз" (Франкопанская ул.).

Пользуясь объявленной амнистией, эти члены нелегальной КПЮ

разрабатывали план работы на ближайшие дни. "Видимо, - сказал

Кершовани, - главное внимание сейчас следует сосредоточить на

"национальном моменте". Назвав имена хорватских руководителей,

употребив при этом недостойные сравнения, Кершовани продолжал: "Они

будут, видимо, занимать выжидательную политику, поскольку их личные

интересы, базирующиеся на спекуляции интересами хорватского народа,

зависят от удержания ключевых постов. То, что Мачек не вошел - во

всяком случае, официально не объявил об этом - в состав кабинета

Симовича, свидетельствует о существовании какой-то иной возможности

удержаться у власти. Я допускаю мысль, что Мачек начнет тур

сепаратных тайных переговоров с Берлином или Римом". Цесарец возразил

ему: "С Римом Мачек вряд ли пойдет на переговоры, потому что Анте

Павелич сидит у Муссолини. Скорее всего, он будет искать контакты с

Гитлером, чтобы под эгидой Берлина отстаивать идею автономной

Хорватии". Прица выразил убежденность, что если Мачек и войдет в

кабинет - не на словах, а на деле, - то он будет самым решительным

противником как сближения с Москвой, так и либерализации внутренней

жизни страны. В правительство он может согласиться войти лишь на том

условии, если Симович подтвердит верность курсу держав оси. Аджия

сказал, что главная задача коммунистов на современном этапе

"ударить по национализму", "поскольку на горе хорватского крестьянина

греет руки губернатор Шубашич, который не подумает решить социальную

проблему, передав безземельным пролетариям села земли, принадлежащие

хорватским помещикам". Он продолжал развивать свою мысль о

необходимости "борьбы с буржуазным национализмом", потому что "эта

ржа будет поедать Югославию изнутри и Гитлер наверняка не преминет