Риббентроп категорически отвергает эту идею. Как сообщил мне

болгарский журналист П. Неделков, в беседе с болгарским посланником в

Берлине Драгановым Риббентроп заявил, что рейху необходим монолитный

балканский тыл, поскольку именно здесь закончится превращение Европы

в зону, подвластную - в той или иной мере - практике

национал-социализма.

Народ не скрывает антипатии к Гитлеру и открыто выражает свои

искренние чувства традиционной любви к нашей стране - об этом громко

говорят на улицах, в театрах, кафе, в учреждениях. Правительству

будет трудно, почти невозможно объяснить народу присоединение страны

к гитлеровскому блоку. Здесь высказывают мнение, что Цветкович не

решится пойти на этот шаг. Во всяком случае, он понимает, что этот

шаг чреват для него серьезными последствиями.

...Югославия осталась единственной балканской страной, которая

не участвует в войне и пока еще сохраняет нейтралитет. От ее позиции,

видимо, будет зависеть многое. Поэтому, уважаемый Андрей Януарьевич,

я и обращаюсь к Вам с этим письмом: сейчас самый подходящий (и, по

моему мнению, последний) момент, когда мы можем путем

дипломатического демарша остановить продвижение Германии на Балканах,

наладив контакт и оказав поддержку тем силам в Белграде, которые

думают о будущем их родины. Меня даже не смущают контакты здешней

оппозиции с англичанами - другой силы, которая поддерживала бы

антигитлеровские элементы в правительстве, в настоящий момент не

существует. Если бы мы более четко высказали свою позицию в связи с

требованиями Гитлера о присоединении Югославии к пакту, мы бы нашли в

Белграде много серьезных и сильных политиков, готовых установить с

нами прочные контакты.

С уважением

А. Потапенко, корр. ТАСС,

п/б № 654921.

20 III 1941".

Вышинский подчеркнул все местоимения "я", "по-моему", "с моей точки зрения" и, сняв трубку "вертушки", позвонил начальнику ТАССа.

- Послушайте, Хавинсон, - сказал он, - у вас, как я погляжу, в Белграде сидят не журналисты, а прямо-таки теневые послы, этакие эмиссары центра.

- Кого вы имеете в виду, товарищ Вышинский?

- Потапенко я имею в виду, - ответил Вышинский и положил трубку.

Вышинский раздумывал, стоит ли сообщить Сталину о том, что среди белградских военных существует "мобильная личность", стоящая в оппозиции к режиму Цветковича, но, зная, как крут бывает Сталин, когда важная информация приходит к нему без достаточно авторитетной проверки, решил поначалу сказать об этом наркому.

Молотов выслушал Вышинского и спросил:

- От кого эти сведения?

Мгновение поколебавшись, Вышинский передал Молотову письмо Потапенко. Нарком прочитал письмо сначала бегло, потом - второй раз - внимательно и цепко, водя остро отточенным красным карандашом по машинописным ровным строчкам, спотыкаясь в тех лишь местах, которые были жирно подчеркнуты Вышинским: "я", "по-моему", "с моей точки зрения".

- Думающий человек писал, - заметил Молотов, мельком взглянув на Вышинского.

Тот чуть улыбнулся:

- Я уже поздравил ТАСС с тем, что у них работают такие инициативные люди. "Теневые послы" - совсем, по-моему, неплохое определение для такого рода журналистов.

- Ну, это зависит от интонации, - сразу же поняв Вышинского, сказал нарком. - Попросите размножить это письмо, я думаю, его стоит показать товарищу Сталину и членам Политбюро. И вызовите Гавриловича. Он ведь не просто посол, он один из лидеров оппозиции в Белграде. Задайте ему вопрос в лоб: нужен им договор с нами или нет?

- Позавчера Гаврилович сказал, что этот вопрос зависит от того, как будут развиваться отношения между Белградом и Лондоном.

- Позавчера у нас не было этой информации, - сказал Молотов и тронул рукой письмо Потапенко. - Перед тем как мы будем докладывать этот вопрос товарищу Сталину, прощупайте Гавриловича: кто такой Рибар? Мера весомости Симовича? И - главное: сломает Гитлер Цветковича или тот сможет устоять и не пойти на требование Берлина?

Цветкович почувствовал, как у него занемела рука в локте. "Видимо, растянул сухожилие, когда играл с Миланом, - подумал он. - Если все это кончится, я уеду в Дубровник и полежу на солнце, и все пройдет - без массажей и утомительного лечения токами высокой частоты".

Он надел очки, пробежал текст, напечатанный на немецком, итальянском, японском и сербском языках, быстро подписал все четыре экземпляра документа и, дожидаясь, пока Риббентроп, Чиано и адмирал Ошима так же молча, как и он, подписывают протокол о присоединении Югославии к Тройственному пакту, внимательно осмотрел большой зал и, встретившись взглядом с пустыми глазами купидонов, глазевших на него с высокого лепного потолка, снова вспомнил пятилетнего племянника Милана - драчуна, который так любил возиться с ним на широкой тахте, застланной волосатым крестьянским ковром, присланным в подарок болгарским премьером Георгиевым.

"Господи, о чем я? - вдруг ужаснулся Цветкович и быстро глянул вокруг себя, словно испугавшись, что мысли его могут быть услышаны. - Как же я могу об этом в такой момент?!"

Он вспомнил - со стремительной четкостью - весь этот март; встречу князя-регента с Гитлером, когда тот терзал свою левую руку, то и дело ударяя по ней белыми пальцами правой, словно проверяя, чувствует ли кожа боль, и, глядя поверх голов югославских представителей, громко отчеканил: "Мы можем ждать еще две недели! Либо - либо! Если Югославия присоединится к пакту, война обойдет ее границы; если же Югославия решит остаться в стороне - я умою руки. Ваше предложение о договоре дружбы - неприемлемо".

Он вспомнил, как после этого разговора в Брехтесгадене германские танки вошли в Болгарию и устремились к югославским границам и как болгарский посол путано и унизительно объяснял ему вынужденность этого шага Софии.

Цветкович вспомнил и то, как представитель Рузвельта полковник Донован, прибывший из Афин, грохотал в его кабинете: "Одумайтесь! Присоединение к Тройственному пакту запятнает вас позором! Мы не останемся равнодушными к этому шагу!" Он ясно увидел лицо британского министра Антони Идена, который прилетел в Белград в те же дни: "Лучше война, чем позор сговора с Гитлером! Мы победим Гитлера - рано или поздно. Мощь Соединенных Штатов и наша воля к победе одержат верх над кровавым фанатиком! Как вы тогда сможете смотреть в глаза европейцам, господин премьер?!"

Все эти видения пронеслись перед глазами Цветковича, и он с трудом подавил вздох и постарался настроиться на происходящее здесь событие, долженствующее изменить ситуацию на Балканах, но с отчетливой ясностью, словно бы отстраненно наблюдая себя со стороны, услышал свои мысли, а думал он о том, что левый ботинок жмет в пятке и что надо бы успеть вовремя принять чесночный отвар после обеда для профилактики желчных протоков, а от этих желчных протоков мысль его легко и странно перепорхнула на проливы, и он вспомнил, как князь-регент Павел рассказывал ему о последней встрече с Милюковым, когда русский изгнанник горько и умно говорил о том, что нерешенная проблема Босфора и Дарданелл еще долго будет маячить общеевропейской угрозой, а потом мысль, не подвластная уже Цветковичу, перенеслась к Иоганну Штраусу, и Цветкович нахмурился, стараясь понять, отчего именно Штрауса вспомнил он сейчас, и он понял, что лицо венского композитора так явственно стало перед ним оттого, что пять дней назад в американском посольстве показывали новый голливудский фильм "Большой вальс" с Граусом в главной роли; именно в этот момент церемония подписания кончилась, и фотокорреспондент "Фёлькишер Беобахтер" Отто Кастенер сделал первый снимок, а скорые на предположения лондонские журналисты прокомментировали морщину на лбу Цветковича как знак трагических переживаний югославского премьера, загнанного в угол "жесткой" дипломатией Берлина.

Под этой же фотографией, перепечатанной в нью-йоркской "Таймс", стояли жирно набранные слова Риббентропа, произнесенные им после подписания протокола: "Отныне на Балканах нет больше нейтральных государств".

"Сандей телеграф" прокомментировал это событие шире: "Итак, 25 марта 1941 года совершился исторический парадокс: Гитлер сделал славянскую страну участницей антиславянского по сути и лишь по форме антикоминтерновского пакта, обращенного прежде всего против колыбели славянства - России".

Через сорок минут после подписания венского протокола, сделавшего Югославию союзницей Гитлера, старомодный "роллс-ройс" английского посла сэра Кемпбелла медленно остановился около белградского министерства иностранных дел, и сухопарый, в традиционном черном смокинге и серых полосатых брюках, Кемпбелл вручил заместителю министра протест Даунинг-стрит против присоединения Югославии к странам оси.