— А ты так и не расскажешь мне о своем детстве?

— Непременно в следующий раз еще посумерничаем. Я обещаю.

6. Я тебя никогда не обижу

А Бог молчит. За тяжкий грех,
За то, что в боге усомнились,
Он наказал любовью всех,
Чтоб в муках верить научились.
Зиновьев Николай

Они не видались уже два дня, у него плотный график международных встреч, у нее, изматывающие опустошающие душу съемки. Все было не так, и не в радость.

Наконец-то за завтраком встретились. Он увидел другую Варю, словно заколдованная царевна-несмеяна, она не поднимала глаз от тарелки с творогом.

Он встал, прошел к стойке и налил обоим чай. Принес, и наконец-то решился спросить: «Что с тобой, на съемках неприятности?»

Она так намучилась ожиданием встречи, что стала говорить, торопливо, жалуясь словно ребенок: «Все не так, с партнерам надо играть, а какие уж тут чувства, когда он в глаза и за глаза говорит обо мне гадости. Что и с режиссером, и с продюсерами. В общем дрянь, а не человек. А актер потрясающий. Даже я ему верю, когда он, слова о любви говорит!»

— Я не думал, что девочка из Ташкента, пробившаяся в Голливуде, так чувствительна к словам. Разве там, в пустыне Техаса легче было?

— Там все судебных разбирательств боятся.

— Ну, а папарацци? Тоже ведь, чистое сделают грязным.

— Ну не знаю, наверное, я придумала Россию.

— Помнишь, я тебе экскурсию обещал по Питеру. Давай бери тайм-аут от съемок и поехали.

Он показывал ей свой Санкт-Петербург. И здание бывшего КГБ и Пушкинский музей, Аничков мост, а потом они вышли на улице Толстого, Варя увидела табличку «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова».

Ничего не понимая, он последовала за Владимиром Владимировичем, ректор был в мэрии, их встретил проректор по связям с общественностью.

В музее истории университета, Варе показали всех известных и знаменитых выпускников. Потом подвели к стенду, за стеклом Варя увидела старые, черно-белые снимки. С одного из них на нее смотрели мамины глаза. Мама очень молодая и папа в смешном, на два размера большом костюме.

«Выпуск …года. Эпидемиологи И. и Н Малышевы, погибли в Таджикистане при ликвидации эпидемии холеры на границе с Афганистаном, в военном конфликте 1995 года», прочитала она надпись под фото.

Слезы было не остановить, в машине уже началась истерика.

— Это ты все подстроил, ты! — бросала она обвинения, не видя за слезами, как побледнело его лицо.

— Варя, успокойся, сама подумай, ведь невозможно найти фото из прошлого, за два дня.

Напоил горячим чаем из термоса, отдал свой батистовый платок.

Слезы не испортили ее красоты, просто словно умылась, лицо раскраснелось, губы припухли. Совершенно неожиданно спросила: «А Петергоф уже закрыт?»

— Понятия не имею.

Они помчались за город.

В Петергофе сезон уже был закрыт, но фонтаны не были на консервации, их включили, для них. Они бегали, как дети по камушкам-фонтанчикам, Варя их помнила с детства, потом прятались под шапкой «зонтика», словно за стеной водопада. Он снял куртку и набросил девушке на плечи, да так и не убрал горячих ладоней с ее плеч.

Из кармана выпал маленький блокнот, Варя подобрала и положила случайно в свой карман.

— Знаешь, мы были здесь с папой и мамой летом, мне было восемь лет, и я нашла гриб подосиновик, красная шапочка. Один маленький, другой побольше. А экскурсовод, у меня его попросила, я не хотела отдавать, но мама уговорила. Была страшная обида.

— А давай посмотрим, подосиновиков не обещаю, а вот белые вполне возможно.

И они начали «охоту». Конечно он нашел грибы, кто бы сомневался. У охранников нашелся нож, грибы были осторожно срезаны и подарены гостье.

Варя недоверчиво приняла грибы из его рук, а он улыбался совершенно, как ребенок. Так в состоянии счастья они и поехали назад, домой, в Срельню.

Зинаида Павловна с Варей пошли на кухню, отнести грибы. Президента ждали посетители. Варя в своих апартаментах скинула пальто, выпал блокнотик: «А, вдруг там что-то важное?!»

Она поспешила в рабочую, зону. Приема у президента, ждали трое мужчин, один, вслед ей прошипел: «Шлюха американская!»

Весь этот трудный долгий день, боль воспоминаний, ощущение счастья от объятий любимых рук, все было стерто грязью этих слов.

Она подошла к столу секретаря, на английском поздоровалась и объяснила, что блокнот надо отдать президенту. Вышла, стараясь не разревется прямо при обидчике.

— Ваш блокнот, — секретарь положил блокнот на стол.

— Варя, была? Ушла?

— Да, чем-то очень расстроена.

Президент резко встал, и все увидели, как стремительно он умеет двигаться.

Он почти бежал по коридору, когда за очередным поворотом увидел, Варю. Она, прислонившись к стене, безвольно, спускалась по ней. Он подхватил, и, вдавив ее всем своим телом, прохрипел в ухо: «Кто? Кто тебя обидел?»

— Все хорошо. — прошептала она в ответ.

— Варя, кто? Подними голову, как он выглядел?

— Все хорошо, Саша, все хорошо.

Кажется он не расслышал, еще сильнее вжал ее в стену, так, что она подняла голову и посмотрела на него с удивлением.

Его взгляд был суров и непреклонен: «Варя, ты не понимаешь, этот человек не тебя оскорбил, он меня унизил. Это враг. В глаза он улыбается, за спиной нож точит. Кто?»

— Он такой, большой, темный, лицо в оспинах.

«Я понял, — он слегка отстранился, и взял в ладони ее лицо. — Запомни, я никогда тебя не обижу, и никому не позволю этого! А сейчас иди, выпей горячего чая и спать».

Он поцеловал ее в лоб, и взяв за плечи, развернул в направлении жилых комнат.

Варя увидела, как на встречу уже бежит Зинаида Павловна.

В эту ночь ей приснилась война 1995 года, та на которой остались навсегда папа и мама. Перед яркой вспышкой взрыва она услышала мамин шепот: «Варя, этого не может быть.»

7. Обида

Я хочу быть любимой тобой
Не для знойного сладкого сна,
Но — чтоб связаны с вечной судьбой
Были наши навек имена.
Мирра Лохвицкая

Варя ворочалась без сна полночи. Душила обида.

«Поцеловал в лоб, словно папочка. Почему я придумала, что нравлюсь, как женщина? Всего лишь маленькая глупая актриса, что ему, мои чувства. Мои слезы, для него — вода».

Утро выдалось славное, солнечное.

Президент был в спортзале. Охрана молча расступилась и она прошла к самому окну, где Александр Александрович разминался на тренажерах.

— О приятно видеть тебя здесь, выбирай снаряд, — он слегка задыхался, от физической нагрузки, но это даже шло ему. Голос звучал очень сексуально.

Варя выбрала один из тренажеров, а потом попросила показать ей какой-нибудь защитный «приемчик».

— Вот так сходу, да и зачем, тебя и так никто не обидит. Забыла вчерашний разговор?

Что-то с ним такое случилось с утра, толи выброс тестостерона, толи что-то он решил в эту ночь. Варе не понравилось выражение глаз, хищное и какое-то, как ей показалось, пренебрежительное. И эти губы, пытавшиеся скрыть усмешку.

Он позвал охранников, расстелить маты.

Варе пришлось разуться следом за тренером, и не успели они встать на середину, как он провел прием. Правда, не дал ей упасть, подхватил ладонью за спиной, вторая ладонь легла на грудь, и актриса отчетливо почувствовала, что ее самым наглым образом щупают. Снова встали в стойку.

Все так же неприятно ухмыляясь, мужчина провел такой же прием, но на этот раз, он просто навалился на нее всем телом. И когда Варя сделала робкие попытки высвободится, он завел ее руку за корпус, и в то же мгновение ей грубо раздвинули ноги. Но через несколько секунд, он снова поднялся, и подал ей руку, помогая встать.

Потом прошлепал босыми ногами до двери и закрыл ее на ключ.

Когда он вернулся на ковер, она не стала больше ждать, просто ткнула основанием ладони в середину груди. Она послал все свое негодование точно в цель.

Он рухнул, как подкошенный. Охрана у него была великолепная, вышибли дверь, и схватили Варю, заламывая руки.

Он уже поднялся с ковра, кусая бледные от бешенства губы, прошептал: «Не сметь трогать…»

Александр Александрович, встал при ее появлении в столовой.

— Доброе утро, Варвара Николаевна. Не с той ноги встали?

— Отчего же очень даже, — улыбнулась девушка.

Она поймала его изучающий взгляд.

Об утреннем недоразумении не вспоминали. Говорили о погоде, о птицах. Обманутые теплым осенним днем, те пели, словно вернулось лето.

— Это что за прием был, кто научил?

— Мальчик был вьетнамец. Милый такой, его то за трансвестита, то за транссексуала принимали. А он просто полжизни в голоде жил. Мы с ним в в одной группе занимались.