Я подхожу и сажусь рядом. Она делает глоток пива, как бы не замечая меня, и мне кажется, что я невидимка. Мы молчим под шелестящими ивами, я дотрагиваюсь до её чёрной штанины:

– Новые?

– Что? – рассеянно переспрашивает она.

– Штаны.

Ника кивает, достаёт новую сигарету.

– Сегодня купила. Да, кстати. – Она расстёгивает карман жилетки и достаёт пятьсот рублей. – Возьми, они не понадобились. Я мамке правду сказала.

Она зажигает зажатую в её губах сигарету, я со вздохом прячу деньги в кошелёк. Мы сидим и снова молчим, она старается выпускать дым в сторону от меня.

– Ника! – слышится с балкона. – Пошли ужинать!

Она оборачивается, отвечает:

– Иду, мам!

– Кто там с тобой? Настя? – кричит голос с балкона.

Я тоже оборачиваюсь и приветственно машу рукой:

– Здрасьте, Надежда Анатольевна!

– Заходите обе, будем ужинать! – зовёт она.

Я встаю со скамейки, а Ника ещё допивает пиво. Я протягиваю ей руку:

– Пошли, мама зовёт.

Допив последний глоток, Ника оставляет пустую бутылку возле скамейки – для сборщиков стеклотары. Сделав напоследок пару затяжек, она бросает сигарету и идёт к подъезду, так и не взяв мою руку. Подавив вздох, я иду следом.

В открытую форточку доносятся голоса детей и шелест ив, кухня наполнена вкусными запахами. Сердце сжимается: разве можно желать чего-то иного, стремиться куда-то прочь, не ценя домашнего тепла? Оно всегда есть и ждёт нас, пока мама дома. Ничего, что она немножко ворчит: она желает добра.

– Мыть руки, девочки… Ника, может, хватит уже надуваться пивом? Вот не буду больше давать тебе деньги – иди, сама зарабатывай, взрослая уже… Бери пример с Насти – она молодец… Не курит, пиво не пьёт, работает, готовить умеет – в общем, повезёт тому, кто на ней женится.

В тарелках дымится борщ, белеет сметана, плавает ароматная свежая зелень – не борщ, а поэма. Отправив первую строфу этой поэмы в рот, Ника бурчит:

– Кто меня с судимостью на работу возьмёт? Сама знаешь…

Маленькая женщина вздыхает, вытирает руки полотенцем.

– Вот заладила – не возьмёт, не возьмёт… А ты пробовала, ходила куда-нибудь? Хоть какую-нибудь работу надо найти – не сидеть же сиднем, пиво дуть да сигареты по пачке в день смолить!

Ника дует на ложку с борщом: горячий.

– Мам, ну не нуди ты… Устроюсь. Ещё недели не прошло, как я дома, а ты уже мне плешь проела с этой работой… Найду я её, найду!

– Ты каждый день обещаешь, – не унимается Надежда Анатольевна. – А сама хоть бы газету купила!

– Да купила уже, вон лежит, – показывает Ника кивком головы на свёрнутую в трубочку газету с объявлениями о работе, лежащую на подоконнике.

– Ну, вижу, купила. Только не видно, чтоб ты её просмотрела!

– Не успела ещё. Сегодня просмотрю. Ох, мам… Неотвязная же ты!

– И не отвяжусь, пока не устроишься.

В уголках губ Ники проступает усмешка, она молчит и ест борщ. Я тоже ем и думаю: трудно же ей будет устроиться. На вышедших из мест заключения смотрят, как на прокажённых. Хорошее место вряд ли удастся найти. А ведь у неё высшее образование. Вот так, из-за одной глупости – вся жизнь наперекосяк.

После борща мы едим котлеты с тушёной капустой – объеденье, Надежде Анатольевне следует поставить пятёрку по кулинарии. На третье – кисель с черникой и овсяное печенье. Ника понемногу добреет от еды, чмокает мать в щёку:

– Спасибо, мамуля… Ты чудо.

Потом мы смотрим телевизор: Надежда Анатольевна в кресле, а мы с Никой – на диване. Идёт сериал, и взгляд Надежды Анатольевны прикован к экрану: она увлечена развитием сюжета, и реальный мир для неё сейчас просто не существует. Пока она не видит, я тихонько прижимаюсь к Нике и кладу голову на её плечо. Я делаю это безо всякой задней мысли, просто потому что мне хорошо и уютно здесь, с ними, а она заметно напрягается от моей близости. Я не знаю, то ли ей это неприятно, то ли слишком волнует её – как бы то ни было, я решаю пощадить её чувства и немного отодвигаюсь. Но мне грустно.

Уже одиннадцатый час, и я говорю:

– Засиделась я у вас… Не хочется уходить, но всё-таки пора и честь знать.

Надежда Анатольевна радушно предлагает мне остаться ночевать:

– Да оставайся, куда ты на ночь глядя пойдёшь? Место есть.

Она намекает на диван, освободившийся после ухода мужа. Мне и вправду хочется сегодня остаться, но какое-то шестое (а может, седьмое или восьмое) чувство подсказывает, что следует всё-таки уйти. Что-то сдвинулось в существующем положении вещей, хотя я пока ещё и сама не могу точно сформулировать для себя, что именно; мне нужно подумать над этим, а для размышлений мне необходимо уединение – клочок личного пространства, в которое никто не вторгнется.

– Да нет, надо идти, – вздыхаю я.

– Ника, тогда проводи Настю, – говорит Надежда Анатольевна.

Ника, язвительно усмехнувшись, отвечает:

– За ней есть кому заехать. Стоит только позвонить, и личный водитель сразу примчится.

– Я не буду сегодня никому звонить, – говорю я. – Прогуляюсь пешком. – И добавляю, обуваясь в прихожей: – И нет у меня никакого личного водителя.

Ника стоит, прислонившись к дверному косяку и сверля меня пронзительным, колючим взглядом.

– Как же нет, когда я видела его своими глазами?

Это портит уютную и безмятежную атмосферу этого вечера, у меня снова становится мрачно на душе. Теперь мне точно нужно уйти, чтобы успокоилась всколыхнувшаяся со дна моей души печаль. Надежда Анатольевна не понимает, в чём здесь дело, и смотрит на Нику с недоумением:

– Ты что стоишь? Проводи Настю хотя бы до остановки. Настя, – обращается она ко мне, – пешком не ходи, садись на автобус или маршрутку.

Ника смотрит на меня пристально.

– Ты хочешь, чтобы я тебя провожала? – спрашивает она.

– Хотела бы, – отвечаю я. – Но не настаиваю, если тебя это затруднит.

Надежда Анатольевна, по-прежнему недоумевая, переводит взгляд с меня на Нику и обратно.

– Девочки, да в чём дело? Что вы рядитесь? Ника, иди, провожай Настю.

Ника без дальнейших пререканий обувает свои полукроссовки и надевает жилетку. Мы выходим на вечерний прохладный воздух, к шелесту ив и стрекоту кузнечиков в траве, Ника молча шагает рядом со мной, держа руки в карманах. В молчании мы доходим до остановки, и Ника, собираясь ждать вместе со мной автобус, закуривает. Я забираю у неё сигарету и кидаю в урну.

– Бросай курить, Ника, – говорю я, дотрагиваясь до её щеки. А про себя шепчу: «Именем Света, изыди, лукавый!» И добавляю вслух: – Это же такая вредная для здоровья гадость!

– Я сама решу, когда мне бросать, – отвечает Ника холодно.

Она закуривает новую сигарету, но внезапно начинает кашлять и давиться. Прижав руку к горлу, другой она хватается за столб остановочного павильона и мучительно, натужно кашляет, потом склоняется над урной, и с её губ падает смолисто-чёрная, тягучая гадость. Понемногу кашель унимается, и нормальное дыхание возвращается к ней. Пошатываясь, она опускается на скамейку, я сажусь рядом и обнимаю её за плечи, и она постепенно приходит в себя.

– Господи, что это было? – хрипит она. – Пакость какая…

– Эта пакость попадала в тебя с каждой затяжкой, – смеюсь я.

– Никогда больше не буду курить, – хрипло шепчет она. – Это ты… Это ты как-то сделала?

– Я только пожелала, чтобы ты бросила эту вредную привычку, – отвечаю я. – Остальное доделал твой организм, откликнувшись на моё пожелание.

– Ф-фу, – ёжится она, передёрнув плечами.

Пачка сигарет летит в урну, я одобрительно киваю.

– Молодец. Мама будет очень рада.

Ника всматривается в меня, и в её взгляде что-то новое – какое-то изумление с примесью испуга.

– Ты сказала «гадость», и я в самом деле почувствовала, какая это гадость, – говорит она. – Ты что, мне это внушила?

– Скорее открыла тебе глаза на правду, – усмехаюсь я. – Потому что это действительно гадость.

– Но как ты это сделала?

Как? Откуда у меня эта способность изгонять из людей всякого рода пакости? Опухоль Дианы, якушевское коварное угощение, вот сейчас – эта дрянь? Я и сама толком не знаю. Может быть, так надо? И что за копьё я держала в руках? Может быть, ту самую святую реликвию, которую все ищут? У меня нет ответов, а количество вопросов день ото дня растёт. Я ничего не могу объяснить Нике: на моих устах лежит печать, наложенная рукой кудрявого мальчика, моего ангела. Я могу сказать только:

– Наверно, я смогла это сделать, потому что я очень, очень тебя люблю.

Проехала моя маршрутка, но я в неё не села: мы с Никой стоим обнявшись, и нам плевать, что кто-то смотрит. Кому какое дело? Мы идём пешком, держась за руки, а над улицей медленно сгущается синева. Звонит Костя, но я не отвечаю: подождёт, никуда не денется. Ника вдыхает полной грудью: