— Нет, ни один! Или, наоборот, все! Начиная с дона Чезаре, а у него, кроме всего прочего, было бы то оправдание, что он немного тронутый!

— Благодарю тебя, Тимолеоне!

На пороге кабинета стоял мэр и насмешливо улыбался. Рицотто позже клялся, что если в этот момент и не свалился, сраженный апоплексическим ударом, то только потому, что его организм не был к этому склонен.

— Начальник карабинеров, который считает местного мэра ненормальным, это великолепно. Да еще в присутствии постороннего! А если я потребую твоего смещения, дурачок?

— Послушайте, дон Чезаре…

— О, нет! Я достаточно наслушался… А я-то думал, что могу рассчитывать на твою дружбу…

— А как же, дон Чезаре! Я вас очень люблю!

— Ты меня очень любишь, но готов отправить в сумасшедший дом, так?

— Я? О, дон Чезаре, как вы можете говорить такие ужасные вещи?

— Прошу прощения, разве ты не сказал этому миланцу, что я ненормальный? Кстати, я сейчас встретил Амедео… Вы освободили его или он убежал?

Рицотто почувствовал необходимость проскользнуть на кухню и выпить стаканчик грумелло — единственное средство, способное привести его в чувство. Чекотти пришел к нему на выручку:

— Я освободил его.

— В общем, вы сами не знаете, чего вы хотите, а?

— Я хочу арестовать убийцу.

— Значит, это не Амедео?

— Не думаю.

— Тем лучше… Он славный малыш… Было бы жаль, если бы его жизнь закончилась в тюрьме. Вы знаете о том, что случилось с доном Адальберто?

— Да. Мы ждем, чтобы он лучше себя почувствовал, и тогда выясним, как все произошло.

Дон Чезаре насмешливо улыбнулся.

— Слечь из-за какого-то удара по голове! В мое время на это и внимания не обратили бы! Но эта молодежь не такая выносливая, как старшее поколение.

Чекотти не сразу понял, что в глазах мэра дон Адальберто принадлежал к презираемой стариком молодежи.

Выйдя из кухни, Рицотто вернулся в кабинет как раз в тот момент, когда, как всегда шумно, туда вошла Элоиза.

— Тимолеоне, ты великодушен и благороден. Я сожалею теперь о том, что не вышла за тебя замуж, когда ты умолял меня об этом!

— Уверяю тебя, Элоиза, ты путаешь…

— Ну полно, дон Чезаре знает нас всю жизнь и хитрить перед ним не стоит. Ты вернул мне сына, будь же благословен среди карабинеров!

— Тебе следует за это поблагодарить синьора инспектора.

Радость так переполняла синьориту Россатти, что ее хватило бы с избытком на весь мир. Она бросилась к сидевшему на стуле Маттео и горячо поцеловала его в обе щеки раньше, чем полицейскому удалось помешать ей. Потом она с достоинством воскликнула:

— Это поцелуй благодарной матери!

Послышался блеющий смех дона Чезаре.

— Эта Элоиза всегда была хорошей штучкой… Кстати, дитя мое, тебе придется поторопиться со свадьбой, если ты хочешь, чтобы я на ней присутствовал.

— С какой свадьбой?

— Твоей и Тимолеоне, с какой же еще? Побледневший Тимолеоне пролепетал с трудом:

— Но, дон Чезаре, у нас об этом никогда не было речи!

— Как это не было? Всякий раз, когда я вхожу в этот кабинет, я слышу, как вы любезничаете! Тимолеоне, неужели ты лишен принципов?

Рицотто чувствовал, что скатывается в роковую пропасть, не имея сил за что-нибудь ухватиться.

— Вы… вы преувеличиваете… дон Чезаре!

— Лжец! Посмей только утверждать, что не любишь ее!

— Дело не в этом, но…

— Видишь? Кроме того, ты просил ее руки в свое время. Ее ответ запоздал на несколько десятилетий, вот и все. Ты согласна, Элоиза?

— Боже мой, дон Чезаре, мы с Тимолеоне старые друзья… Это, может быть, не очень разумно… А у меня ребенок, и я никогда с ним не расстанусь!

— У тебя ребенок?

— Ну как же! Амедео!

В это время, к счастью, карабинер Бузанела прервал развитие драмы, грозившей связать Тимолеоне и Элоизу до конца их дней. Доктор, доложил он, проходил мимо и сказал, что дон Адальберто в состоянии принять ненадолго посетителей.

* * *

Когда Маттео Чекотти увидел спальню дона Адальберто во всей ее монашеской наготе, он изменил свое мнение о раздражительном священнике, который так плохо к нему отнесся. Стоя рядом с доном Чезаре и начальником карабинеров, он смотрел на изможденное лицо падре, выдубленное горными ветрами и жарким солнцем. На белой подушке, в ореоле марлевой повязки, охватывающей голову, оно казалось ликом старого святого, выточенным из древа. Его ясные глаза были устремлены на посетителей. Тимолеоне подошел к постели и прерывающимся от волнения голосом произнес небольшую речь, в которой описал ужас всех жителей Фолиньяцаро при известии о покушении на их пастыря и их Облегчение, когда они узнали, что он пострадал в основном от испуга.

— Кто тебе позволил утверждать, что я испугался?

Прервав таким образом лирический порыв доброго толстяка, падре вынудил его замолчать.

— Почему бы я испугался? Я ожидал этого нападения, но не знал, где и когда оно произойдет. Убийца Таламани и Джельсомины не мог дать мне вернуться сюда со сведениями, которые я должен был привезти из Милана. Именно потому, что я не испугался, я сумел ослабить удар, нанесенный мне убийцей.

— Так вы видели его, падре?

— Конечно, но мне не нужно было его видеть, чтобы узнать, кто он!

Чекотти захотел сразу уточнить одну деталь, не дававшую ему покоя:

— Простите, дон Адальберто, но если ваша смерть имела такое значение для преступника, как могло случиться, что он не довел дело до конца?

— Видите ли, синьор, это дилетант, не обладающий опытом профессионала.

Дон Чезаре заметил:

— Современные юнцы считают, что они все могут, еще ничему не научившись.

Падре пропустил мимо ушей нелепые слова мэра и предложил посетителям подойти к нему поближе, так как ему трудно говорить громко. Они повиновались.

— Синьор инспектор, я плохо с вами обошелся и прошу извинить меня, но вы сами заставили меня хитрить. Вы шли по ложному следу; я попытался помешать вам сделать ошибочные выводы и причинить неприятности честному малому. Я был уверен, что Амедео невиновен, потому что слишком хорошо его знал. Несомненно, он любит Аньезе, но все же не настолько, чтобы стать из-за этого убийцей. Убийство Таламани означало бы для него пожизненное заключение, то есть безвозвратную утрату Аньезе.

Но если Россатти невиновен, где следовало искать преступника? Чтобы это понять, мне требовалось время, вот поэтому я и затеял всю эту комедию с девушками из Фолиньяцаро. Они согласились, потому что любят меня, так же как я люблю их. Я должен был помешать вам слишком быстро закончить расследование. Мне это удалось, и я еще раз прошу простить мне эти уловки, не слишком честные, должно быть, на ваш взгляд, но, тем не менее, спасшие вас от ошибки, которая могла сильно повредить вам в глазах начальства.

Таламани приехал из Милана. Я был убежден, что в Фолиньяцаро он не мог нажить смертельного врага: он провел здесь всего три года, следовательно, причину его смерти нужно было искать в Милане. В свое время нас всех удивил приезд этого горожанина, который похоронил себя в деревне, где все ему было не по вкусу. Размышляя об этом, я пришел к выводу, что он бежал из Милана по каким-то серьезным причинам и что если мне удастся выяснить эти причины, то они приведут меня к его убийце.

Но где их искать? И вот тогда Небо направило меня на правильный путь. Я подумал, что Таламани мог сохранить некоторые связи с миланскими друзьями и что при их посредстве я сумею побольше узнать о нем, особенно теперь, после его смерти. Я отправился к Джельсомине, бедной аккуратной Джельсомине, которая, постоянно опасаясь маловероятных жалоб, тщательно записывала в особой тетрадке все полученные и отосланные ею письма. Она не сразу согласилась показать ее мне, но, зная, что я действую во имя справедливости, она в конце концов уступила. Вопреки моим ожиданиям, Таламани никогда не писал и не получал писем. Зато он ежемесячно переводил по почте довольно крупные вклады в банк. Мне пришло в голову, что будет небезынтересно установить источник его доходов… Но вот оказалось, что другой обитатель Фолиньяцаро регулярно писал в Милан. Я запомнил адрес, по которому он посылал свои письма, — всегда один и тот же — и решил съездить туда…

Чекотти прервал рассказ дона Адальберто.

— Я полагаю, вы никому не сообщили о вашем открытии?

— Конечно, нет.

— В таком случае, как, по-вашему, объясняется убийство Джельсомины?

— Я думаю, что угрызения совести заставили бедняжку пойти к автору писем и рассказать ему о моем посещении. Однако я убежден, что испуганная гневом того, к кому она обратилась, Джельсомина не сказала ему, что уступила моей просьбе. Больше того, не зная о моем отъезде, убийца подумал, что речь идет лишь о предупреждении, и решил уничтожить тетрадь, заключавшую его приговор. Он пошел к Джельсомине, она, по всей вероятности, отказалась с ней расстаться, и ее сопротивление стало причиной ее гибели.