Чекотти, который, весь дрожа от унижения, приводил в порядок свою одежду, заорал:

— Неосторожность?!

— Да ведь ухаживать за Аделиной Гамба — это безумие!

— Но я даю вам слово…

— Я знаю, синьор, она, безусловно, самая красивая девушка в Фолиньяцаро, но я также знаю, что ее отец и брат страшные грубияны. Они всегда готовы наброситься на каждого, кто посмотрит на Аделину не так, как им хочется!

— Повторяю, синьор, я не позволил себе ни малейшего неуместного жеста по отношению к этой девушке!

— Согласен, синьор инспектор, согласен… Вы, вероятно, держали ее в объятиях для того, чтобы заставить ее смотреть вам прямо в лицо во время допроса? Заметьте, однако, что у нас не привыкли к этим миланским методам, вот почему…

— Клянусь вам, синьор, что… А впрочем, какая разница?

Оба на минуту замолчали, потом Рицотто снова заговорил. Тон его выражал братское сочувствие.

— Вы поэтому меня спросили, что я думаю о браке, да? Значит, Аделина так сильно вам нравится?

Вопль, который издал пришедший в сознание Кристофоро избавил Чекотти от необходимости отвечать. Начальник карабинеров занялся узником:

— Кристофоро, я уважал тебя, а ты… ты разочаровал меня!

— Снимите с меня эти наручники! Я не преступник!

— Понимаешь ли ты, глупец, что поднял руку на инспектора уголовной полиции?

— Ну и что? А он разве не поднял руку на мою сестру?

— Ты уверен, что слегка не преувеличиваешь?

— Когда я вернулся домой, Аделина заливалась слезами… Она, оказывается, неравнодушна к этому субъекту… Подумать только, к полицейскому! Нет, можно только пожалеть, что имеешь сестру!

— Думай, о чем ты говоришь, Кристофоро, не забывай, что ты обращаешься к начальнику карабинеров и что карабинеры тоже принадлежат к полиции!

— Да, но вы, вы порядочный человек… Аделина рассказала нам, что когда этот тип обнял ее, она подумала, что он собирается сделать ей предложение, но как только он получил то, что хотел, он тут же смылся. Отец сразу пошел за своим ружьем… Я потому и прибежал сюда первым, что испугался, как бы не было смертоубийства!

Чекотти запротестовал:

— Я и не прикоснулся к вашей сестре! Во всяком случае, не в том смысле, что вы имеете в виду! Я хотел получить от нее сведения, а ваша Аделина оказалась отъявленной лгуньей!

Кристофоро призвал Рицотто в свидетели:

— Слышите? Теперь он ее оскорбляет. А кому будет нужна Аделина после того, как этот шпик ее обесчестил? Один из нас, отец или я, должен его убить, чтобы вернуть семейству Гамба честь!

Подобные угрозы выводили Рицотто из себя.

— Сделай одолжение, оставь меня в покое с вашей фамильной честью! В противном случае я вас обоих заключу в тюрьму до тех пор, пока Аделина не выйдет замуж или не станет монахиней!

Половина деревни могла слышать крики, доносившиеся из участка. Они возбудили любопытство нотариуса, совершавшего свою предобеденную прогулку, и он зашел туда. Вид Кристофоро в наручниках навел его, вероятно, на мысль, что тот убил Таламани.

— Так это он?

Рицотто с удовольствием послал бы нотариуса ко всем чертям, но он не мог себе этого позволить.

— Он… кто он?

— Убийца Эузебио.

Кристофоро сделал страшное усилие, пытаясь разорвать цепочку, сковывавшую его руки. При этом он клялся разорвать нотариуса на части и утверждал, что понадобится несколько ящиков, чтобы увезти то, что от него останется. Мэтр Агостини очень плохо воспринял эти угрозы и предложил Тимолеоне зафиксировать слова Кристофоро, так как он собирается подать на него в суд и потребовать возмещения убытков. Потом, когда ему объяснили причину всего этого шума, он признал правоту Чекотти, выразил свою уверенность в том, что Аделина лжет, и сказал, что она нисколько не лучше, чем ее брат и отец. Карабинеру Бузанеле пришлось усесться на живот сыну кузнеца, чтобы помешать ему встать. Никто из взволнованных и рассерженных людей не заметил, как в кабинете неожиданно появился Теофрасто, маленький служка дона Адальберто.

Увидев мальчика, Тимолеоне набросился на него:

— А тебе что здесь нужно?

— Меня послал доктор.

— Почему?

— Из-за падре.

— Что с ним?

— Он умер.

— Что ты мелешь?

— Доктор подобрал его на дороге и отвез домой. Донна Серафина плачет, не переставая.

— Но от чего он умер?

— Ему проломили череп, как Джельсомине.

Глава седьмая

Как и сказал Теофрасто, была сделана попытка «проломить череп» дону Адальберто, но у горцев крепкие черепа, и когда начальник карабинеров, мэтр Агостини и инспектор Чекотти пришли в жилище священника, они с облегчением услышали от доктора Фортунато Боргато, что удар, нанесенный падре, оказался гораздо менее сильным, чем тот, который достался Джельсомине. Дон Фортунато цинично предположил, что у убийцы душа не лежала к этому занятию. Он запретил посетителям беспокоить больного в ближайшие часы и потребовал, чтобы ему обеспечили полный покой. Донна Серафина продолжала без устали причитать. Тимолеоне рассердился и приказал ей замолчать, так как ее хозяин, видимо, вне опасности. Добрая женщина ответила, что он мог умереть; эта возможность заставляет ее плакать, и она не может остановиться по первому требованию.

Вернувшись в участок, Чекотти прежде всего освободил Россатти. По его мнению, покушение на жизнь дона Адальберто и убийство Джельсомины были звеньями одной цепи. Амедео не был виновен в этих двух преступлениях. Представить же себе, что в Фолиньяцаро появились одновременно два убийцы, было почти невозможно. Падре не могли пытаться убить с целью ограбления, его бедность была всем известна. Поэтому кража на почте была, вероятно, хитростью, имевшей целью обмануть полицию. В таком случае нападения на заведующую почтой и священника не могли не быть связаны со смертью Эузебио Таламани. Каким образом? Почему? Маттео не знал, но догадывался, что истину следует искать именно в этом направлении и что Россатти в этом сценарии отводилась роль козла отпущения. Следовательно, нападая на Джельсомину и дона Адальберто, в то время, когда все знали, что Амедео взаперти, убийца просто не мог поступить иначе. Еще один вопрос, на который не было ответа.

Несчастье с падре отодвинуло на задний план исступленные фантазии Кристофоро. Его освободили, посоветовав вернуться домой и больше не показываться до отъезда Чекотти, если он не хочет навлечь на себя крупные неприятности. Колосс примирился с необходимостью уйти, но на прощание добавил еще несколько угроз в адрес злодеев, посягнувших на девичью честь Аделины.

Инспектор изложил свои соображения начальнику карабинеров и нотариусу:

— По всеобщему мнению, в почтовом отделении не могло находиться больше нескольких тысяч лир… Только какой-нибудь бродяга мог убить из-за такой ничтожной суммы. Но если бы в деревне появился бродяга, нам бы об этом обязательно сообщили. Если же была создана всего лишь видимость кражи, зачем понадобилось избавляться от Джельсомины? По той же неизвестной причине, должно быть, по которой пытались убить падре…

Рицотто дополнил:

— А ведь Джельсомина готова была броситься в огонь за дона Адальберто!

— Из этого следует, что оба имели какие-то сведения о личности убийцы… или, по крайней мере, у убийцы были основания так думать.

Нотариус с этим не согласился.

— Синьор Чекотти, если бы дон Адальберто действительно знал имя убийцы, зачем бы он поехал в Милан?

— Этого я не знаю. Может быть, он надеялся найти там какие-то доказательства?

— Доказательства чего?

— В этом весь вопрос…

После того как мэтр Агостини покинул их и направился в свою контору, инспектор и начальник карабинеров, оставшись вдвоем, стали рассматривать всевозможные гипотезы, но ни одна их не удовлетворила. Амедео было разрешено пойти к матери, чтобы успокоить ее, но при условии, что он сразу же вернется: не следовало забывать, что капралу карабинеров платят не только за то, что он переходит из тюрьмы в родительский дом и обратно. Россатти поклялся, что будет бежать, как олень, и возвратится в участок, раньше чем заметят его отсутствие. Чекотти и Рицотто понимали, что на это трудно рассчитывать, но оба сделали вид, что верят Амедео: он заслужил это небольшое вознаграждение.

Инспектор и начальник карабинеров перебрали всех жителей Фолиньяцаро, стараясь угадать, кто из них мог ненавидеть Эузебио Таламани настолько, чтобы, воспользовавшись его беззащитностью, вонзить ему в сердце нож. Тимолеоне, прекрасно знавший характер каждого, никого не мог заподозрить. У самых необузданных не было причин желать клерку смерти. Он с жаром воскликнул: