— Она великолепна, синьор инспектор, но, увы! страдает тем же недостатком, что истории Терезы и Сабины.

— В самом деле?

— О да, синьор! Она не соответствует действительности!

— А я, представьте себе, придерживаюсь другого мнения.

Атмосфера снова стала накаляться, но в это время вошел Бузанела, сопровождаемый нотариусом. Дон Изидоро был потрясен.

— Карабинер сказал мне… Джельсомина… Господи! Что же это происходит у нас в Фолиньяцаро?

Но полицейский считал, что теперь не время для жалоб — следовало действовать. Не отвечая мэтру Агостини, он обратился к Иларио:

— А падре где?

— Он вчера вечером уехал в Милан и вернется только после полудня.

Маттео подумал было, что священник поехал, чтобы пожаловаться на него Рампацо, но тут же сообразил, что комиссар не отказал бы себе в удовольствии сообщить ему о визите дона Адальберто. Он этого не сделал, следовательно, падре находится в Милане по другому поводу.

— Ну что ж, придется обойтись без него… Синьор Агостини, эта синьорина подозревает вас в лжесвидетельстве.

— В самом деле?

— Она утверждает, что с вашим клерком дрался не Россатти.

— Но ведь я сам присутствовал при их схватке!

— Именно так. По ее мнению, вы обвиняете Россатти, чтобы отомстить ему за его поведение по отношению к вашей дочери или чтобы спасти кого-то другого.

Нотариус указал пальцем на капрала.

— А что говорит он?

— Что ему нечего сказать.

Дон Изидоро подошел к Россатти.

— Амедео Россатти… Я требую от вас правды… только правды… Я не утверждаю, что вы убили Таламани… Я ушел тогда за моим револьвером, но ведь вы не можете отрицать, что страшно его избили?

Капрал не забыл наставления дона Адальберто: он отказался отвечать.

— Это полиции надлежит найти доказательства того, в чем она меня обвиняет, а не мне представить их ей. Я сожалею, дон Изидоро.

Нотариус повернулся к Сабине.

— А ты, как ты смеешь меня чернить? Когда ты родилась, я уже занимал мою должность. Мы всегда поддерживали хорошие отношения с твоим отцом. Почему ты стараешься выставить меня лжецом?

Девушка упрямо сказала:

— Амедео невиновен!

— Может быть, в смерти Таламани он и невиновен, тем не менее я видел собственными глазами, как он осыпал его ударами!

— Если только вы говорите правду!

Дон Изидоро остался с раскрытым ртом, и Чекотти подумал, что он похож на вытащенного из воды, задыхающегося карпа. Лицо нотариуса побагровело. Подняв руку, он бросился к Сабине, и Бузанела едва успел встать перед девушкой, чтобы ее защитить, в то время как инспектор сухо советовал мэтру Агостини соблюдать спокойствие. Переведя дух, нотариус закричал, заикаясь от возмущения:

— Она смеет!.. эта девка!.. мне!.. мне!.. перед… перед всеми! В первый раз в жизни… такое неуважение… по отношению ко мне!

— Успокойтесь!

— Вы предлагаете мне успокоиться, в то время, как моя порядочность ставится под сомнение? Синьор Рицотто! Я хочу возбудить дело о клевете!

Тимолеоне не стал спорить:

— Это ваше право, дон Изидоро.

— Я прекрасно знаю, что это мое право! Я уничтожу твоего отца, Сабина, слышишь ты? Я уничтожу его! Вам придется уехать из Фолиньяцаро!

Чекотти решил, что развитие спора по такому пути не представляет для него интереса.

— Вы зарегистрируете его жалобу потом, синьор Рицотто. Сейчас мы занимаемся вопросом о двух убийствах, а это более важно. Мэтр Агостини, подозревали ли вы, что Эузебио Таламани встречался с другой девушкой, ухаживая в то же время за вашей дочерью?

— Это еще что за новости?

— Мой вопрос совершенно ясен, я прошу вас ответить на него однозначно: да или нет?

— Нет, конечно, тысячу раз нет! Таламани кроме Аньезе никого не замечал!

Тереза дерзко захихикала, чем и навлекла на себя гнев дона Изидоро.

— А тебе я советую помолчать, в противном случае твоей матери тоже придется терпеть последствия твоего поведения! Синьор инспектор, вы можете опросить всех, кто его знал: у Эузебио ни с одной женщиной в Фолиньяцаро не было романа. Я бы этого не потерпел!

— При условии, что вы знали бы об этом!

— Поверьте, здесь все очень быстро узнается!

— За исключением тех случаев, когда нужно обнаружить убийцу.

— Это только означает, что его не хотят найти.

И нотариус многозначительно посмотрел на начальника карабинеров. Полицейский подтвердил:

— Это и мое мнение. Вот что я решил: до получения определенных доказательств неправоты мэтра Агостини, я буду основываться на его показаниях. Исходя из этого, я подозреваю Амедео Россатти в убийстве Эузебио Таламани как соперника, отнявшего у него любимую девушку, а также в убийстве Джельсомины Карафальда с целью ограбления почты, для того чтобы раздобыть деньги, необходимые ему для бегства. Я подозреваю его в том, что с помощью синьорин Терезы Габриелли и Сабины Замарано он вел сложную интригу с явным намерением заставить меня подозревать какое-то неизвестное лицо или обеспечить себе алиби, оправдывающее его в моих глазах. Поэтому я арестую Амедео Россатти. Он будет немедленно заключен в камеру, а его охрана поручается начальнику карабинеров Рицотто. Что касается молодых девушек, которые оказались настолько глупы, что позволили вовлечь себя в противозаконные действия, то я до сегодняшнего вечера обдумаю, как с ними поступить, не забывая при этом, что их неопытность легко могла быть использована в преступных целях. Они будут подвергнуты аресту у себя дома, и за них будут нести ответственность их родители, возможно, одураченные ими. Но это еще следует доказать, чем я займусь, до того как окончательно — и с облегчением — покину Фолиньяцаро. Сабина Замарано, и вы, Тереза Габриелли, отправляйтесь к себе и не выходите ни под каким видом, прежде чем я вам разрешу. Мэтр Агостини, благодарю вас за помощь, оказанную следствию. Вы свободны. Синьор Рицотто, будьте любезны, прикажите карабинеру Бузанеле запереть Россатти.

Чекотти снова сел, вполне удовлетворенный произведенным эффектом, если судить по вытянутым физиономиям большинства присутствующих. Тимолеоне скомандовал прерывающимся от волнения голосом:

— Бузанела… запри Амедео.

Когда капрал оказался по другую сторону двери, первым ушел мэтр Агостини. За ним последовали Тереза и Сабина. Бузанела вернулся на свой пост у порога.

Маттео испытывал значительное облегчение. Он не сомневался, что следствие подходит к концу, и эта уверенность заметно улучшила его настроение.

— Синьор Рицотто, я должен допросить двух девушек, Эуфразию и Клару, о которых говорили эти лгуньи. Как их найти?

— Они живут со своими родителям. Бертолини — сапожник. Если вы пойдете по дороге, которая ведет к дому мэра, то вскоре услышите, как Бертолини свистит. Заблудиться невозможно. Вам останется только идти в сторону свиста, но, знаете ли, синьор инспектор, Эуфразия и Клара…

— …хорошие девочки, такие же как Тереза и Сабина, не правда ли? Признаюсь вам, синьор Рицотто, я по горло сыт вашими хорошими девочками из Фолиньяцаро!

После этого безапелляционного заявления Маттео Чекотти отправился на поиски той, которая будто бы пленила Таламани.

* * *

В самом деле, свист сапожника был слышен издалека. Это был настоящий виртуоз, как сразу понял инспектор. Сперва до него доносились гаммы, то восходящие, то нисходящие, со всевозможными модуляциями, потом полились народные песни; звуки удлинялись, укорачивались, варьировались на все лады. На сцене какого-нибудь мюзик-холла это искусство могло бы, несомненно, принести исполнителю заслуженную известность. Подчеркивая окончание музыкальных фраз ударами молотка, сапожник Бертолини насвистывал «Ты романтична», модную мелодию, которую Чекотти не замедлил узнать. Сам того не замечая, он стал напевать ее слова. Ты романтична… Внезапно он резко оборвал свое пение. Романтична! О да! Девушки из Фолиньяцаро, которые преследовали его, как кошмар, были, возможно, романтичны в своей верности Амедео Россатти, но их дурацкие действия страшно раздражали инспектора, и он не сомневался, что сохранит о них самое отвратительное воспоминание. Полный мстительной решимости, Чекотти вошел в мастерскую сапожника. При виде его тот прекратил свои музыкальные упражнения.

— Вы Бертолини?

— Да.

— Ваши дочери дома?

Выражение лица сапожника сразу изменилось. Сжимая в правой руке молоток, он бросил на Маттео угрожающий взгляд.

— А вам что до этого?

— Мне нужно с ними поговорить.

— И вы воображаете, что первый встречный может разговаривать с моими дочерьми, не попросив у меня разрешения?

— Люди моей профессии не обязаны ни у кого спрашивать разрешения, синьор Бертолини. Я полицейский инспектор.