— Так Амедео умер? — осведомился дон Изидоро.

— Потому что ты отказался отдать за него нашу дочь, которая любит его и которую он любил!

Тут вмешалась Аньезе, все еще распухшая от слез.

— Я не говорила тебе, мама, что Амедео умер; просто он хочет умереть, потому что не может примириться с мыслью, что отцом моих детей будет кто-то другой.

Этот новый нюанс не смутил донну Дезидерату. Она тут же обратилась к мужу:

— Слышишь? А сам ты хотел бы, чтобы у Аньезе был другой отец, а не ты?

Вот уже двадцать семь лет как логика его супруги представлялась дону Изидоро пропастью, глубину которой он отчаялся измерить.

— Не вижу в этом никакой связи, точно так же как не вижу, почему я должен отдать мою дочь человеку без копейки только потому, что ему не хочется, чтобы у Аньезе были дети от другого мужчины! Если хочешь знать мое мнение, Дезидерата, то я считаю, что Амедео полностью лишен, как культуры, так и скромности.

В ответ на это безапелляционное утверждение Аньезе издала стон, полный такой страшной скорби, что Джудитта Скьявони, соседка Агостини, упала на колени, готовясь достойно принять смерть: она была уверена, что это голос ее матери, которая умерла двадцать два года назад и теперь звала ее к себе. Нотариус не выносил подобных проявлений чувств.

— Перестань, Аньезе, — сказал он. — Ты подрываешь уважение к нашей семье! Замуж за Амедео Россатти ты никогда не выйдешь, а я сегодня же попрошу сделать оглашение о твоем бракосочетании с Эузебио Таламани!

После этого заявления дон Изидоро повернулся на каблуках и поднялся к себе, намереваясь закончить свой туалет. Что касается донны Дезидераты, то она присоединила свой голос к воплям дочери. Прохожим казалось, что целая свора собак воет по покойнику в доме Агостини.

* * *

Тимолеоне Рицотто обладал счастливым характером, который стал еще лучше после смерти его жены. Каждое утро он благодарил Провидение за то, что оно сделало его начальником карабинеров, и не где-нибудь, а в Фолиньяцаро, его родной деревне, куда он был назначен благодаря поддержке друзей сразу же после окончания войны. Толстый и коротконогий, он каждый год вынужден был покупать более широкий пояс. Из-за своей полноты Тимолеоне терпеть не мог делать лишние движения, торопиться сверх меры и волноваться. С видом гурмана он признавался, что никакое событие в мире не может отвлечь его от тарелки хорошо приготовленных рубцов и что, по его мнению, в этой юдоли слез нет ничего важнее поленты с птичьим паштетом или булочек с изюмом и цукатами. Гордый своим опытом, он сообщал всем желающим, что пить приятнее всего грумелло, легкое красное вино с запахом и вкусом клубники. Пока донна Мария Рицотто была жива, она ухитрялась удерживать аппетит своего мужа в разумных пределах. Когда она отдала Богу свою благочестивую душу, Тимолеоне пролил несколько подобающих случаю слез, но тут же вздохнул с облегчением, отлично понимая, что теперь-то он сможет беспрепятственно предаваться своей страсти. Чтобы наверстать потерянное время, он стал есть вдвое больше и скоро превратился в затянутую в мундир бесформенную массу. Каждый выход на улицу стал для него пыткой, и он уже мечтал о безмятежных радостях жизни на пенсии.

Несмотря на свои размеры, Тимолеоне заботился о своей внешности. До того как приступить к завтраку, он тщательно занимался своим туалетом, и опрыскивал себя с головы до ног одеколоном из лаванды, который делал сам. После этого с набожной улыбкой на добродушном лице, он готовился к незыблемому ритуалу, сопровождавшему завтрак. Чтобы продлить удовольствие, он все делал сам. Начинал он обычно с толстого ломтя болонской колбасы, за которым следовали яичница болтунья и маслины. Напоследок он съедал кусок сухого сыра, запивая его одним или двумя стаканами грумелло. Покончив с первой частью трапезы и еще не надев кителя, он вкушал заслуженный отдых, выкуривая сигарету, и переходил ко второй: кофе со сливками и с булочками, которые пекарь Маренци приносил ему каждое утро в определенный час. Стоило тому прийти чуть раньше или чуть позже, и настроение начальника карабинеров было испорчено.

Проглотив последний кусочек булочки, Тимолеоне мыл посуду, приводил в порядок свои руки, натягивал китель, надевал пояс и производил Смотр своих войск в составе капрала Россатти и карабинера Бузанелы. Услышав от них, что происшествий не было, он ждал маловероятного прихода почты, подремывая или размышляя о том, что бы приготовить на обед.

В это утро, наполнив желудок хорошей пищей, сделав все необходимое по хозяйству и закончив свой туалет (Тимолеоне жил один, не прибегая к помощи служанок, так как после смерти своей супруги он дал волю своему долгое время подавлявшемуся женоненавистничеству), он призвал своих подчиненных. Явился один карабинер Иларио Бузанела. Это был уже немолодой, худой, как щепка, человек. Покидая свой полк, он колебался: стать ли ему карабинером или взломщиком сейфов — ремесло, к которому, как он чувствовал, у него были недюжинные способности; и если в конечном итоге он выбрал карабинеров, то только потому, что в дальнейшем они получали пенсию. Внешность Иларио приводила Тимолеоне в отчаяние. Его худоба, желтушный цвет лица и унылый вид казались ему какой-то постоянной провокацией, и это убеждение толкало его на несправедливое отношение к бедняге.

— Докладывайте, карабинер!

— Никаких происшествий, шеф…

— Где капрал?

— Он ночевал у матери и еще не вернулся.

— Этот тип слишком много себе позволяет. Пришло время заставить его уважать устав. За кого он себя принимает, этот Россатти, черт его побери?

— За капрала, шеф.

— А меня за кого?

— За шефа, шеф.

— А ваше мнение кто спрашивает?

— Вы, шеф.

— Превосходно! Если я вас правильно понял, Бузанела, вы хотите сказать, что я просто-напросто глупец, который сам не помнит, что он делает и что он говорит?

— Нет, шеф.

— А если я вам влеплю четыре дня ареста, что вы на это скажете?

— Я ничего не скажу, шеф.

— Почему?

— Потому что я всего лишь простой карабинер, шеф.

— Вот как, вот как!.. Ну, хорошо, Бузанела, а если бы вы были, как и я, начальником карабинеров, в общем, если бы мы были на равных, что бы вы мне сказали?

— Я бы вам сказал: «Иди ты знаешь, куда», шеф.

В течение одиннадцати лет, что Иларио Бузанела жил в Фолиньяцаро и служил под его началом, Тимолеоне никак не мог решить, был ли его карабинер кретином или только представлялся им. Грубость, которую он сейчас сказал ему прямо в лицо, могла с одинаковым успехом быть местью умного человека, воспользовавшегося данным ему разрешением, и ответом полного идиота, просто высказавшего то, что он считал привилегией старшего по званию. Тимолеоне мучила эта неопределенность, его раздражало, что из страха совершить несправедливость, противную его доброму сердцу, он все время вынужден сдерживать гнев, ставя под угрозу свое пищеварение.

— Ну, ладно! Но в следующий раз будьте любезны дождаться недвусмысленного приглашения, прежде чем высказывать свое мнение. А теперь отправляйтесь на ваш пост, мне нужно работать.

Карабинер вышел из кабинета, а Тимолеоне проскользнул на кухню. Сняв китель и подпоясав синим фартуком свой округлый животик, он приступил к приготовлению рагу по-милански, при одной мысли о котором у него начинали течь слюнки. Подобно генералу, производящему смотр своих войск, прежде чем бросить их в атаку, Тимолеоне разглядывал ломтики телячьей ноги, разложенные на доске вместе с мозговой косточкой, чашкой муки, бутылкой белого вина, томатным соусом, чесноком, анчоусами, петрушкой, лимонной цедрой и сливочным маслом. Раздув ноздри, чтобы вдохнуть воображаемые запахи, заранее опьянявшие его, начальник карабинеров потер руки одну о другую — жест полный благодушия, свидетельствующий о внутреннем ликовании. Стремясь к полной ясности мыслей и желая убедиться в том, что вино достаточно сухое для намеченной цели, он выпил стаканчик и выразил свое удовлетворение. После такой подготовки Тимолеоне приступил к священнодействию: мягкими, осторожными движениями посыпал кусочки мяса мукой, слегка поджарил их в хорошо смазанной маслом кастрюльке, налил туда белого вина, дал ему испариться, добавил немного бульона и хорошую порцию томатного соуса. После этого, отрегулировав огонь как следует, он накрыл кастрюльку крышкой и опустился в кресло (никакой стул его не выдерживал). Скрестив руки на животе в позе задумчивого старого Силена, он весь погрузился в предвкушение гастрономических радостей.