Я простоял там, на плотине, в полном одиночестве еще несколько минут, пока волны бились о бетон под моими ногами. В тот момент я хотел прыгнуть, действительно хотел. Я уже расставил руки, закрыл глаза, сделал последний вздох – я сделал все, кроме самого последнего шага. Как всегда. Я просто не смог.


24.


После этого я прожил в Алисиной квартире еще около недели. Надежда так глубоко впиталась в мою кровь, что мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что Алисы действительно больше нет на этом свете.

Наступил ноябрь, и я вернулся к тетке, вернее, вернулось то немногое, что от меня осталось. Думаю, что выглядел я ужасно, потому что тетка даже не стала ругаться или спрашивать меня о том, где я пропадал, а просто позвонила родителям. Отец забрал меня вместе с гитарой, с которой я приезжал. Я собрался для очередного переезда, будто ничего не изменилось. Помню, мы ехали в машине, матери с нами не было, и я злобно сказал отцу с заднего сиденья: «Ну что, я попытался начать жизнь с чистого лица, как вы и хотели. Доволен?» Отец резко затормозил и хорошенько мне врезал. Не могу сказать, что это помогло, мне было совершенно насрать на себя самого и на всех вокруг.

Позже я понял причину родительского беспокойства: тетка заметила небольшой синяк от иглы, совсем крохотный такой синяк, у меня на руке. Из-за всего этого отец вел со мной серьезные беседы, а мать стала относиться как к больному, то и дело плакала – при мне она старалась это скрывать и улыбаться, но я все видел по ее опухшим красным глазам.

Потом меня отправили на лечение в какую-то клинику, недешевую, как я думаю. Разумеется, никто не поверил мне, когда я сказал, что никакой химической зависимости у меня нет и никогда не было. В общем, я и сам был не особо настроен бороться за справедливость – мне было совершенно по херу, куда ехать, лишь бы подальше от своих мыслей. В той клинике я провел семь недель, где меня, «молодого парня, у которого вся жизнь впереди», пытались привести в порядок. Выглядел я и правда болезненно, отказывался от еды, ни с кем особо не разговаривал. Но никто, конечно, не понял причины моего депрессивного поведения, все просто решили, что оно было связано с ломкой.

Каждый субботний вечер у нас была социальная терапия. Мы, наркоманы, собирались в кружок и по очереди исповедовались в своих грехах и отчитывались о прогрессе, достигнутом в борьбе с болезнью за последнюю неделю. Все говорили по кругу. Сначала говорил один, его никто не перебивал, а потом, когда он заканчивал свою исповедь и смолкал, другие могли обсудить его проблемы и вынести приговор – заслуживает ли он освобождения или нет. Некоторых, кто особенно хорошо себя показал, по итогам этой терапии выписывали из клиники раньше остальных.

«Первый шаг к решению проблемы – это признание ее», – говорила женщина в неформальной одежде, которая проводила все эти сеансы. «Все мы здесь равны, потому боремся с одним недугом, я ваш друг, а не враг». И она смотрела на нас и улыбалась, но за этой улыбкой читалось мертвое безразличие. Каждый раз, когда приходила моя очередь, я специально во всех красках и подробностях описывал свои кетаминовые приходы, закатывал глаза и говорил, как сильно я мечтаю о дозе, клялся, что как только меня выпустят, я сразу найду, где бы вмазаться, и всех присутствующих приглашал присоединиться ко мне, чтобы устроить крышесносный рейв. После такого у женщины в неформальной одежде, считавшей себя нашим другом, в глазах вспыхивали ужас и презрение, а меня это чертовски забавляло. Я уже смирился с тем, что весь мир вокруг меня был одним большим клубом самоубийц, в котором одни умирали, а другие были обречены жить несмотря ни на что. Я смирился с тем, что бродил по замкнутому кругу.

В клинике я не провел ни дня без мысли об Алисе, но боль вскоре стала тупой, а потом и вовсе исчезла, оставив после себя дыру, которую мне, наверно, уже не заполнить. Все на свете можно пережить – вот, что я тогда понял. Иногда переживаешь даже быстрее, чем думаешь. И это, пожалуй, самое плохое из того, что я узнал о жизни. Я был просто обречен пережить смерть Алисы.

В клинике мне исполнилось девятнадцать, но это был уже не прежний я, а кто-то совсем другой – полумертвый и полуживой. Восемнадцатилетний я, тот, которым я был когда-то, перегорел, сгнил, исчез навсегда, прыгнул с плотины вместе с девушкой, в которую я был влюблен. Никто меня не понимал, некому было рассказать, что творилось у меня внутри. Зато на день рождения на деньги моих родителей мне устроили неплохой праздник за больничной решеткой: с тортом и газировкой. Черт, до чего же глупой мне казалась моя жизнь!

Через какое-то время меня все-таки выписали. Была зима, не помню, какой месяц. Все было в снегу, ни одного поганого осеннего листа – и я впервые за много недель смог спокойно вздохнуть. Приехал домой к родителям, соврал им, что продолжу учебу, повесил Алисину картину на стену… Я даже удивился, как легко все вернулось в некое подобие нормального существования. А потом, случайно наткнувшись на старую новостную статью, я узнал, что в конце ноября в нескольких километрах вниз по течению той реки, недалеко от плотины, нашли труп девушки. Тело застряло в бетонной трубе, слив был забит осенними листьями. Та самая Алиса, которая прикрывала рот рукой, когда смеялась, застряла в бетонной трубе. И это была последняя нота нашего химического романса.

С тех пор прошло два года, а я все еще жив: жру, сру и брожу туда-сюда. Все так же убиваю себя и своих любимых. Вот уже вторую осень я прячусь за своими ненадежными керамзитобетонными стенами, скрываясь от того, что было, и не выхожу из дома, пока не пройдет последний осенний дождь.


P.S.


Чтобы написать эту историю, я закрылся от всех на три недели. Я писал быстро и почти ничего не менял впоследствии, потому что все уже было у меня в голове, мне просто оставалось вывалить свои чувства на вордовские страницы. Не думаю, что в этом есть какая-то литературная ценность, я стремился только поделиться своими мыслями и эмоциями, переполнявшими меня в восемнадцать лет. Я рад, что мой поток сознания теперь имеет какую-то форму, и даже если я однажды догорю, окончательно повзрослею и стану другим человеком, то смогу хотя бы вспомнить о своих чувствах перечитав написанное.

Я долго думал лишь над названием, среди вариантов были: «Убей своих любимых», «Клуб Самоубийц», «Special K», «Меланхолия» или даже – «Бетонная Меланхолия в Розовых Слонах». Ни одно из этих названий в итоге не подошло по разным причинам.

Описанное во многом автобиографично и произошло со мной сразу после того, как я по собственному желанию отчислился с первого курса филфака, чтобы посвятить себя музыке, к которой у меня, к сожалению, не было никаких способностей. Меня это, впрочем, не сильно волновало, ведь мне тогда было восемнадцать, мне было плевать на образование, карьеру и деньги. Все горело у меня внутри, я критично воспринимал окружающий мир и смутно мечтал о чем-то прекрасном и великом. Многие мои друзья тоже в то время побросали универы и до сих пор перебиваются, кто как умеет. Наверно, нам казалось, что весь мир лежал у наших ног и что так будет всегда.

Одно время я подрабатывал, чтобы хоть чем-то заняться и купить свою независимость, а в свободное время просто слушал музыку, мечтал, бродил по городу, по самым мрачным и глухим его местам – по пустырям и свалкам, которые теперь, несколько лет спустя, застраивают новыми церквями и торговыми центрами. Эта эстетика отвратительного преследовала меня с самого рождения, как, вероятно, и все мое поколение, появившееся на свет после распада Союза и породившее взрыв субкультур. В то время, пару лет назад, я отчаянно пытался найти людей с такими же бетонными крыльями, как у меня, слушавших такую же депрессивную музыку, страдающих от такого же непонимания. Тогда же я встретил девушку, которой сначала и хотел посвятить эту книгу. С этой девушкой у меня ничего не вышло по многим причинам, но прежде всего из-за того, что я был совсем ребенком, да и, кажется, до сих пор еще до конца не вырос. Может быть, так происходит со всеми, кто ищет себя, не знаю, но я действительно был просто чертовски странный тип, думал только о себе и все время летал где-то в облаках.

Мне хотелось бы сказать, что этот небольшой роман – обо мне и о моем бетонном поколении, но, перечитав написанное, я понял, что – хорошо это или плохо – у меня получилась история о неразделенной любви и одиночестве. Теперь слишком поздно что-то менять. Пусть так и останется, раз уж я решил быть искренним до самого конца.