И Лазо выбрал Технологический.

Занятия в институте отнимали много времени. Однако интересы юноши были гораздо шире учебного расписания.

«Новый большой город, куда я попал, — писал он в дневнике, — сразу всколыхнул много запросов. Все они настойчиво требовали ответа. Жизнь столицы не ослепила меня своим блеском, не оглушила своим шумом, наоборот, спокойно наблюдая ее, я все сильнее проникался сознанием глубокой закономерности тех… вопиющих противоречий, которыми полна эта жизнь. Читал ли я книгу гениального человека, я поражался его светлому уму, я чувствовал за этим умом жизнь, обильно залитую светом мыслей, и тем самым я болезненно чувствовал, что у меня этого света нет… Говорил ли я с товарищами-универсантами, я поражался их уменью легко рассуждать о массе новых предметов, в которых я еще очень мало смыслил. Наконец я был одинок, я знал, что есть другие люди с сильной мыслью, упорной волей и страстным чувством, но их не было среди моих друзей…»

Петербург жил в ту пору бурно, взволнованно, тревожно. Город находился под влиянием все возрастающего протеста широких масс против чудовищного злодеяния жандармов на Ленских золотых приисках. События в далекой Сибири с огромной силой отзывались на берегах Невы. И только ли Невы? Весь мир был потрясен неслыханным преступлением — расстрелом рабочих.

В чем же провинились перед государством люди, которые своим тяжким трудом добывали из недр земли золото для капиталистов?

Жестокий произвол царил на Ленских приисках. Нищенская оплата каторжного труда в загазованных шахтах; гнилая рыба и тухлое мясо, отпускавшиеся втридорога из хозяйских лавок. «Жилищами рабочих я просто был поражен», — писал иркутский губернатор Бантыш, которого трудно заподозрить в глубоком сочувствии трудящимся. И было чему поражаться. Зимою в бараках мокрые сапоги примерзали к полу. Рабочие спали в шапках, потому что изголовья нар приходились у промерзающих стен.

Тяжелое экономическое положение, бесправие, насилие стали буквально невыносимыми. Начались забастовки, протесты. Руководителей забастовок сажали в тюрьмы, отправляли на каторгу.

В ночь на 4 апреля был арестован весь состав стачечного комитета, добивавшегося от предпринимателей хотя бы малейшего улучшения условий труда и жизни. И когда трехтысячная масса рабочих двинулась на Надеждинский прииск, чтобы потребовать от прокурора освобождения арестованных, им преградили путь солдаты. Под командой ротмистра Трещенкова началась дикая расправа. 270 человек было убито, 250 ранено.

Весть о массовом уничтожении людей быстро облетела всю Россию. «Ленский расстрел, — указывал В. И. Ленин, — явился поводом к переходу революционного настроения масс в революционный подъем масс»[5]. Апрельская демонстрация протеста в Петербурге привлекла огромное количество рабочих и студентов. На фабриках и заводах столицы, да и по всей стране прокатилась широкая волна забастовок. В 1912 году бастовало полтора миллиона рабочих — более половины всех российских пролетариев. Появились большевистские газеты — сначала «Звезда», затем и «Правда».

На заводах, фабриках, в мастерских, учебных заведениях шли сходки, собрания, на которых гневно осуждалось правительство царя Николая за расстрелы рабочих и убийства политических заключенных в каторжных тюрьмах. Учащаяся молодежь вместе с рабочим классом подняла красные знамена и на слова министра Макарова «так было, так будет» грозно ответила: «Да, «так было», но так уж не должно быть».

В то время проводились выборы в IV Государственную думу. В своей избирательной платформе большевики выступали против царского самодержавия, за подлинную свободу, за торжество подлинной демократии.

«…теперь наша партия идет в Думу не для того, чтобы играть там «в реформы», не для того, чтобы «отстаивать конституцию», «убеждать» октябристов или «вытеснять реакцию» из Думы, как говорят обманывающие народ либералы, а для того, чтобы с думской трибуны звать массы к борьбе, разъяснять учение социализма, вскрывать всякий правительственный и либеральный обман, разоблачать монархические предрассудки отсталых слоев народа и классовые корни буржуазных партий, — одним словом для того, чтобы готовить армию сознательных борцов новой русской революции»[6], — писал В. И. Ленин.

Большевики-депутаты разоблачали в Государственной думе политику правящих классов. На всю страну прозвучала с трибуны думы написанная Лениным речь по аграрному вопросу, в которой был выдвинут лозунг о конфискации помещичьей земли.

Революционное движение нарастало с каждым днем. В демократическом лагере студенчества созревала решимость слить свои судьбы с судьбами тех, кто борется за освобождение трудящихся, за новую жизнь. Министерство народного просвещения (которое В. И. Ленин назвал «министерством народного затемнения») пыталось уничтожить существовавшую тогда известную автономию учебных заведений, увольняло видных прогрессивных профессоров. Это еще более усиливало негодование и протесты.

Студенчество, как и все общество, разделилось. Образовалось множество групп и группировок. Всюду шли горячие споры между сторонниками различных политических взглядов. В Петербургском университете наряду с организацией социал-демократов были организации, враждебные новым веяниям. Черносотенцы — члены «Союза русского народа» — и так называемые академисты диким свистом, погромными выкриками встречали каждую революционную речь, каждый революционный лозунг. Здесь сходки часто кончались вмешательством полиции.

Борьба идеологий происходила и в Технологическом институте, где учился Лазо.

В среде студенчества было много молодых людей, которые с открытой душой шли навстречу новому, отдавали ему все свои помыслы, презирая грозившую им опасность. Но было немало и таких, о которых М. Горький говорил:

«Внутренно оборванный, потертый, раздерганный, он то дружелюбно подмигивает социализму, то льстит капиталу, а предчувствие близкой социальной гибели еще быстрее разрушает крохотное рахитичное «я».

Во многих студенческих землячествах шла борьба за то, чтобы приблизить свою деятельность к общественной и политической жизни страны. Интересно отметить, что владивостокское землячество было одним из первых, где демократическое меньшинство энергично боролось против реакционеров и «болота», за обновление землячества, за участие его в освободительном движении. Возглавляли это меньшинство К. А. Суханов и В. М. Сибирцев, впоследствии выдающиеся деятели Коммунистической партии на Дальнем Востоке, работавшие там вместе с С. Г. Лазо. Такая же борьба происходила и в студенческих организациях сибиряков, объединявшихся советом сибирских землячеств.

Тяжело приходилось тем, кто не имел еще твердых взглядов, ясной программы, до конца определившихся убеждений, но кто искренне хотел разобраться в так называемых проклятых вопросах жизни, искал надежный политический компас, с тем чтобы направить свою жизнь по верному руслу. Найти такой компас было тем более трудно потому, что в литературе того времени преобладали упаднические настроения. Часть интеллигенции отходила от революционной борьбы. У неустойчивых элементов это вызвало растерянность, уныние.

Партия же рабочего класса, партия Ленина росла и крепла. Молодежь продолжала свои поиски и находила правильную дорогу в жизнь.


В одной из аудиторий Психоневрологического института происходило собрание совета сибирских землячеств. Обсуждался вопрос об участии студентов в общей революционной борьбе трудящихся России против царского самодержавия. Интерес к этому вопросу в высших учебных заведениях был настолько велик, что на собрание пришли представители и других землячеств.

Бурно проходило это собрание. Особенно разгорелись страсти, когда один из ярых академистов резко выступил против вовлечения студенчества в политическую жизнь страны.

Говорили все пылко, горячо, перебивая друг друга. Председательствующему едва удавалось сдерживать разбушевавшуюся молодежь:

— Прошу, друзья, потише и по очереди. Всем будет дана возможность высказать свое мнение.

— Я, господа, считаю, что задача землячеств — экономическая помощь студентам, а не революционная работа, — говорил академист. — Мы должны защищать интересы народа, оберегать его жизнь, а не вовлекать в авантюры во имя туманных целей. Да, господа! — истерически закричал он. — Все знают, чем кончались такие авантюры в пятом году, на Лене в двенадцатом году. Море крови, господа!! Мы не хотим крови! Довольно! Да! Надо убедить капиталистов отдать часть своих богатств беднякам. Но не силой оружия, а вдохновенным словом. Мы не должны допускать бойни в цивилизованном обществе.