Мальчика сильно мучили провалы в памяти. Галя испугалась: она знала его как смышленого для своих лет мальчишку. И тут ребенок однажды забыл свое имя. И все время из правого уха капала кровь. Ничего не помогало.

– Данька, иди молоко пить, свеженькое.

Ребенок стоял как вкопанный.

– Я Данька?- недоуменно посмотрел на женщину приемыш,- а, в самом деле, как меня зовут? Не помню.

Мальчишка мог часами стоять по среди улицы и не вспомнить, куда ему надо, а если и вспоминал, то не мог вспомнить как ему пройти. Галя уже не выпускала его на улицу – потеряется.

Мало того, вдруг вернулись страшные головные боли. В доме Галины снова поселилась болезненная тишина. Опять целыми днями слабые стоны, иногда переходящие в истошные крики. Мальчишка перестал слышать на одно ухо. В последние дни ребенок не выходил на улицу, лежал в темном чулане или в саду у родничка. А какая-то соседка-доброжелательница заявила, что она много видела такого, когда работала санитаркой в психушке. И "тонко подготовила" приемную мать "к принятию неизбежной информации":

– Не выкарабкается он у тебя Галка. Осталось ему неделя, от силы две. Пойду я лучше венков накручу. Понимаешь, девка, если мальчонку пинают в голову или бьют головой об стену – это очень плохо, это просто так не пройдет. А если уж еще чего другое прочее – это совсем безобразно. Он, наверное, у тебя и жить-то после такого не хочет. Все равно помрет – не сейчас, так потом. Выживет – дураком на всю жизнь станется. А ты Галка, не мучься с ним. Не давай ему пить дня два-три – сам уйдет.

У Галины сердце кровью обливалось, глядя на мучающегося от головной боли мальчика. Ему надо серьезно лечится, нужно пробираться к врачам – к своим врачам.

А что она могла – травки и таблетки, которые не помогают, положить мокрую тряпочку на лоб, туго-туго обмотать платком или полотенцем голову, подержать за руку и поговорить с ним, обрызгать личико холодной водой, когда совсем плохо.

Дани становилось лучше оттого, что он не один.

Иногда вместо тети Гали с мальчиком сидела Оксанка – рассказывала сказки, жалела, что-то заговаривала, поила водичкой. Особенно, когда отказали ноги, а руки были такие слабенькие, что не могли удержать кружку с водой.

Однажды дядя Ваня говорил с каким-то моряком о старом храме. Этот тот самый храм, про который говорил папа три недели назад и через который папа хотел отправить сына и еще тетю Галю с Оксанкой к своему другу профессору. Три недели назад – еще в той, прошлой жизни. В той жизни, когда еще был жив папа, когда еще ничего не болело. Дани помнил, как его схватили сильные руки, голова еще сильнее заболела. Он тихонько плакал от боли почти непрерывно.

– Тише, маленький! Скоро будет легче! Потерпи совсем чуть-чуть! Сейчас пойдем к тебе, там тебя вылечат, все будет хорошо – еле слышно, почти одними губами уговаривал монотонно стонущего от боли ребенка дядя. Галина категорически отказалась уходить из родного города в чужой мир, в чужую страну. Не так она была воспитана.

Наконец-то они на месте. Мальчишку положили у какой-то стены, где обдувал ветерок. Стало чуть-чуть полегче. В полночь одна из стен храма засветилась нежно-голубым сиянием, затем через несколько минут стена исчезла, и в лицо ударили незнакомые запахи – Дани ни разу не был на родине предков. Дядя Ваня с ребенком на руках перешагнул призрачную границу.

– У тебя три часа в запасе, – сказал ему оставшийся товарищ.

Через несколько минут их остановила патрульная машина. Мальчишке дали что-то выпить, сделали укол, и он заснул. Дядя Ваня не успокоился, пока маленький страдалец не был устроен в больницу.

Дани не хотел отпускать своего спасителя – лицо дяди Вани был единственным знакомым. Девица, которая первой осмотрела постанывающего во сне мальчишку, и затолкала его в какую-то тесную трубу, была в шоке.

– Как!!! – воскликнула молоденькая девушка-врач, возмущенно и недоуменно вглядываясь в монитор компьютера, которая к великому своему счастью не видевшая ничего подобного, – Эти повреждения кто-то нанес ему нарочно! Боже мой, кто это сделал? Неужели так можно?

– Для тех, кто это сделал все можно. Их сиятельствам все можно. У них на месте совести собака не ночевала. Они за кристалл мать родную продадут. Подумаешь, какой-то мальчишка бесполезный.

– Это сделали люди? – не то спросила эта милая девушка, не то бросала небрежно оценку (как мы сказали бы "это сделали негры (арабы, и прочее)").

– Не люди, девонька, – мрачно ответил ей Иван, – нелюди.

Ивану даже разрешили остаться. Хотя бы до выздоровления мальчика. Но дядю Ваню ждал жена и дочка. Его быстро довезли к месту перехода.

Умные тетеньки в зеленых комбинезонах называли мудреные медицинские термины, что-то с ним делали. Лечили мальчика долго – пичкали какими-то лекарствами. Он перенес несколько сложнейших операций, с мальчишкой работали лучшие психологи, психиатры.

С большим трудом удалось вернуть ребенка.

Дани увидел дядю Ваню еще раз, когда немного отошел от всего этого ужаса. Ему еще предстояло много вынести, прежде чем мальчишку выпустили бы за стены госпиталя. Но припухшие глаза уже открывались от яркого солнышка, а еда обрела вкус и запах. И уже почти ничего не болело. И даже волосы на голове отросли.

Просто тетя Галя переживала, как там ее приемыш, жив ли еще. Галя и Оксанка написали по письму. Разговариваться долго дядя Ваня не мог – его нелегально пропустили на минутку-другую, открыв переход. Воспоминания об этой встрече, письма тетеньки и Оксанки, помогали восстановить память, поддерживали силы. Он знал, что там, за переходом его по-прежнему любят.

Те, кто издавал приказ не пускать на борт детей-полукровок, и требовавшие от подчиненных безоговорочного исполнения – вроде бы и не виноваты совсем. Ну, пострадал чистокровный мальчик – лес рубят – щепки летят!

– И вообще! Это отец мальчика виноват. Раньше надо было позаботится о документах.

Наконец-то этот день наступил. Мальчик долго представлял себе, как может выглядеть сейчас папин друг Пак Корда. Потому что папа очень часто рассказывал о их проделках., о том, как они в холодном карцере согревали друг друга. Но на старой потрепанной фотографии были только два мальчика – чуть старше него самого.

Работники госпиталя отчаянно пытались найти след этого таинственного создания.

Даже обратились к частному детективу. Но тот только смог найти тетушку Люсиль – единственную родственницу отца в этом мире.

Увидев, вместо папиного друга – звездного скитальца, бродяги и романтика, чьими письмами они с отцом зачитывались, какую-то тетку, которая плохо скрывала свое раздражение, сердце мальчика сжалось от нехорошего предчувствия. И он с трудом заставил себя оторваться от девушки-врача, к которой успел привязаться, как к старшей сестре и нехотя направится на встречу к родственнице.

Жизнь у тетеньки Люсиль, которая едва сводила концы с концами и не исполнилась восторга при виде племянника, было ужасно. Снова на Дани Гилдорсона сыпались все шишки. Врачи велели щадить слух мальчишки, но прекращать скандалы никто не собирался.

Мальчишка нуждался в усиленном питании, но "любящая тетенька" попрекала Дани каждым куском хлеба, держала впроголодь, морила еще не оправившегося после тяжелой болезни мальчишку непосильной работой, скандалила. Она могла запросто племянничка ударить по больному месту, (это было не трудно – у него временами все болело) и потом кричать: "Немедленно замолчи, маленький негодник! Хулиган, паразит, тварь! Не смей реветь! Ненавижу плакс! Ну почему тебя не убили вместе с твоим папашей! Вот навязался на мою голову, оглоед несчастный! Никаких доходов – расходы одни! О, боже!". О том, чтобы облегчить боль – тетушка не давала себе труд беспокоиться о таких пустяках.

Родные детей любимой тетушки, ободренные и вдохновленные матушкиным примером, дразнили и избивали слабенького после больницы и перенесенных душевных потрясений нового братика. Они знали, что он не мог еще постоять за себя. Даже девочки, младшенькая из которых была крупнее Дани и старше года на два, так и норовили подставить подножку, или разлить масло на вымытый пол в кухне. Только затем, чтобы посмеяться. Юные пакостницы, из-за угла весело смеялись, когда их мать тыкала носом в пятно Дани, хлестала его свернутым фартуком, заставляла переделывать работу. И оставляла без ужина. Их браться считали делом чести поймать нового братца в ловушку и лишний раз унизить, сделать больно "мерзкому замухрышке, который ворует нашу еду, испоганил наш воздух".