Остальные ничего такого не заметили.

— А я жду, жду! — пропела Сухотиха. — Милости просим, стол уж накрыт, и самовар закипает.

Гости гурьбой прошли в горницу, где около круглого стола обнаружились уже шесть, а не четыре стула, и ведерный медный красавец-самовар на столе, и кроме того: брусничное варенье в вазочке, сушки в корзиночке, пузатый чайничек, блюдца, чашечки, ложечки.

— А вы же гуся нам обещали! — произнес весело Гриша.

— Гусь улетел.

— Жареный?

— Жареный, — подтвердила загадочно Сухотиха и добавила: — Да что же вы стоите? Садитесь, садитесь, усаживайтесь, чаевничать будем.

«Да она бредит!» — подумал Казарин и сию минуту отыскал в глазах Сухотихи тому подтверждение. Глаза у нее были совершенно безумные. «Жадничает», — решил Гриша, одеваясь разочарованием. Но не уходить же, в самом деле, из-за какого-то гуся! Тем более что Казарин уже сидит под образами, и остальные рассаживаются.

— Мне чаевничать по должности не положено! — сказал Гриша значительно и расчехлил верную спутницу камеру.

— Я тоже, знаете ли… — покряхтывая сказал Рейтман.

— Не обращайте внимания, люди на работе. — Казарин лучезарно смотрел на Сухотиху. Та покивала, улыбаясь, произнесла «ну что ж» и села напротив журналиста.

Далее случилась дежурная заминочка, сопровождаемая разлитием чая.

— Или погадать вам, что ли, на картах? — спросила Сухотиха, спеша развеять неловкость.

— Не стоит, Анна Поликарповна, — сказал Казарин. — Вы нам лучше о себе поведайте!

— Да что же… судьба моя самая обыкновенная, ничем особо не примечательная. Родилась здесь да и помирать здесь же буду… Отец мой, царствие ему небесное, коммунист, революционер, да я, вишь, не в него пошла, верующая с малых лет. Выгнал он меня из дому и проклял как есть за мое пристрастие.

— А говорите, судьба у вас обыкновенная, — улыбнулся мудро Казарин. — Необыкновенная судьба. Вы, кажется, при прежней власти пострадали за свою профессию?

— Было, не скрываю. Много было лиха, но и радости великой было много.

— А какая же радость у вас была, расскажите?

— А болящего на ноги поставлю — вот и радость! А вы вот сами… — сказала вдруг. — Сами вы много радости в жизни знали?

— Нет.

— Отчего же так?

Казарин вздохнул:

— Несправедливости на свете много.

— Ох, это вы верно сказали. — Сухотиха поправила на голове платок. — И много же на свете ее, этой несправедливости! Меня, знаете ли, пенсии лишили, а за что, скажите? То, что сидела я, так это, что же, и не человек, стало быть? Изгой какой? Или как?

— А документы у вас имеются?

— Никаких таких документов у меня нет! — каркнула вдруг Сухотиха. — И чего вы прилипли с вашими документами! Так что ж я теперь, бомжа какая или человек?

— Успокойтесь, Анна Поликарповна! — сказал Казарин, соображая, где дал он маху и почему не идет контакт. — Нет документов, и не надо.

— Извините великодушно. Это не про вас. Это участковый замучил меня со своими приставаниями. Ходит как бес в степи. — В голосе Сухотихи прорезалась ненависть, но она тут же ее погасила и сказала, улыбаясь несколько гнусно: — Давайте же чай пить, заговорились мы совсем.

Вера пропустила последние слова Сухотихи мимо ушей. Ей было жаль Сухотиху, которую злые милиционеры лишили пенсии, и она произнесла тоненьким голоском:

— Как же вы, бабушка, живете? Без пенсии?

Босоногов изумленно уставился на ассистентку.

Какая еще бабушка к чертвой матери? Но Сухотиха на бабушку не обиделась, только улыбнулась скорбно:

— А так и живу, милая, так и живу. По миру добрые люди не дают пойти. Я их лечу — они меня благодарят.

Тут Казарин опомнился. Он недовольно посмотрел на Веру, встрявшую так некстати, и сказал:

— Что же это вы верующая, а заговорами лечите… Церковь это как будто не одобряет. И не смущает вас?

— Что ж, церковь, — забормотала Сухотиха, шаря рукой по скатерти. — У церкви дела вселенские, а у нас маленькие, мирские. Да и вы-то сами тоже хороши! Говорили давеча, не следователь, а спрашиваете, как наш кум на зоне.

— Извините, Анна Поликарповна. Я не хотел.

— И не желаю я перед вами оправдываться! Перед Богом отвечу за грехи свои, как есть!

Не идет контакт! Да и о чем говорить с этой сумасшедшей?

Рейтман давно уже из-за спины Сухотихи строил рожи Казарину, но тот их игнорировал напрочь. Наконец Рейтман не выдержал и сказал вполголоса, но внятно:

— На пару слов, Андрей Николаевич.

На дворе он жадно затянулся горьким дымом, сказал нервно:

— Не понимаю, что с прибором происходит! Словно взбесился. Зашкаливает к чертовой матери!

— Вероятно, расстроен?

— В том-то и дело, что нет! На себе, на других проверял: работает как часы!

— Вы и на мне проверяли тоже? — колючим голосом сказал Казарин.

Рейтман повернул к нему издерганное лицо. Простонал:

— Да не о том речь сейчас, Андрей Николаевич, пой-ми-те! Тысячи, десятки тысяч экспериментов! — сунулся к уху Казарина, зашептал жарко: — Пространство Римана, того… закручивается спирально. Как вам понравится?

— Так. И что это значит?

— Она как черная дыра, эта тетка! Из прибора явствует, что она как бы вне нашего потока времени. Ее вообще не должно тут быть! Она из другой Вселенной!

— Так.

— Но и это не все! Нейтрино Землю прошивают насквозь, Солнце прошивают, а ее, видите ли, не хотят! Не хотят, и все тут!

— Так.

— И вообще это не одна личность! В ней и холерик, и сангвиник, и меланхолик, и черт знает кто! А такого быть не может, потому что не может быть! И так по каждому из тридцати пяти параметров! И я вам скажу кое-что, только вы не пугайтесь, пожалуйста: это не человек!

Рейтман бросил окурок на землю и затоптал его ногой. Красные искры посыпались из-под пятки.

— Может, мы дедом займемся? — спросил плаксиво. — Дедом сколько угодно!

— Нет, — ответил Казарин твердо, — теперь мы занимаемся этой ведьмой, и только ею. Но не сегодня. На сегодня достаточно. Надо это все осмыслить.

Он вернулся в комнату и во всеуслышание заявил, что они тут совсем загостились, просят хозяйку извинить и прочее, и прочее. Ведьма Сухотиха восприняла эту новость благосклонно, хотя с начала визита прошло всего минут пятнадцать. Кланяясь и рассыпаясь в любезностях, проводила гостей к калитке, приглашала наведываться и долго еще махала вслед белым платочком.

Группа возвращалась в отель в несколько подавленном настроении. Казарин и Рейтман впереди волокли тяжелый бокс и горячо беседовали о чем-то, причем Рейтман махал свободной рукой, Гриша, так и не отведавший ни гуся, ни чаю, трусил следом, а за ним шла грустная Вера, склонив к плечу голову. Босоногов, впрочем, приотстал, и сильно приотстал. Была причина.

С Иваном, как только он переступил порог ведьминского дома, стали происходить странные вещи. Показалось ему, что он не один, а как бы его даже двое. И в то время как первый номер скромно так сидел на стульчике и потягивал чаек, у номера второго… как бы это выразиться… завязался с Сухотихой роман. О да, второй номер времени даром не терял!

Сидит Сухотиха, улыбается белозубо, пьет чай с блюдца. Румяная, кожа так и светится молоком, грудь полная, высокая — дышит. И нет никого рядом, только она да Иван. Прямо как в песне: у самовара я и моя Маша, а за окном совсем уже темно. А за окном и в самом деле темно, и часы тики-так, и будто музыка хрустальная журчит. Глядит Босоногов на Сухотиху, глаза настежь, глядит, распаляется. Сухотиха ему:

— Небось притомились с дорожки, а?

— Да что вы, Анна Поликарповна, нисколько! — отвечает стажер и добавляет, подумав: — Прожектор лоб расшиб.

— Бедняжка, — шепчет Сухотиха. — Дай-ка погляжу!

Встает, и к Ивану, полной грудью по плечу, а рука на лоб — легкая, как перо, рука проводит по лбу.

— Вот и нет ничего, как не было.

Хочет Иван поймать за талию ведьму, ан не тут-то было: ловкая Сухотиха выкручивается из рук и вот уже снова сидит на стульчике, потягивает чаек.

— Баловник вы, Ваня, — говорит, а глаза смеются.

Иван смущен. Уши Ивановы пылают огнем.

— Весна, — объясняет.

— Да и верно, весна! Вёдро на дворе, хоть бы дождик пылюку прибил! Пыльно на дороге?

— Пыльно, — говорит Иван.

— Душно?

— Душно.

— Взопрели небось? — допытывается ведьма.

— Есть немного, — признается Иван и в самом деле чувствует, как от спины столбом идет пар.

— Баньку, что ли, истопить?

— А можно?

Сухотиха кивает, улыбается алыми губами. А глаза-то, глаза! Ах, что за бездна в этих глазах! Тонет Иван в глазах, тонет безнадежно.

— Баньку истоплю, — говорит Сухотиха. — Только сперва гостей провожу. Засиделись гости. А вы, Ванюша, домой не торопитесь. Как уйдут все, ступайте на двор.