И сорвался натянутый туго аркан
С чародейных своих укреп,
И рассыпался,
И пропал
В пропасти нюкэнов глухих.
Тут сорок четыре богатыря,
Нанизанные на аркан
Сквозь проколы меж двух костей
Иссохших предплечий своих,
Освобожденные наконец, -
Выбежали из подземной тюрьмы
И с четырех окружили сторон
Избавителя своего.
Средь залитою кровью
Долины смертей,
Закричали громко: "Уруй! Уруй! -
Нюргуна благодаря. -
Пусть на три века
родлится твой век!
Пусть изобилье твое
Не расточится за девять веков!
Неомрачаемым счастьем сияй,
Ни в чем ущерба не знай!
Многочаден да будет твой дом,
Всяческим наполнен добром!
Да расплодятся твои
Бесчисленные стада!
Да не коснутся твоих детей
Нужда, болезни, беда!
За то, что ты нас
От гибели спас,
Мы в трудный час
Отплатим тебе,
А если не будет нужды
Отплатим рыси твоей.
Счастья тебе!
Удачи тебе!
Уруй айхал!" -
Прокричали богатыри.
Трижды поклонились они
Трем его темным теням,
Троекратно поцеловали они
Верхнюю Нюргуна губу,
Шестикратно понюхали чередом
Нижнюю Нюргуна губу,
Иные богатыри
Белыми кречетами оборотились,
Широкие распрямили хвосты,
Высоко взвились,
Унеслись.
Другие богатыри
В пестрокрылых орлов превратились
Шумно в высоту поднялись,
Солнце закрыли,
Небо затмили
В незнаемой скрылись дали...
Туча темная подплыла,
Многолапая,
С лохматою гривой...
И смотри -
Остальные богатыри
В глубину этой тучи вошли...
И умчались, развеялись дымом,
Растаяли, как туман,
Без следа...

Алтай-Бучай
Алтайский народный эпос

Изображение к книге Героический эпос народов СССР. Том первый

'Алтай-Бучай'. Худ. И. Митрофанов.
У открытого подножья
Шестиглавых гор таеяшых
(Называют их "белки"),
На пологом берегу
Синей, медленной реки
Жил отважный и могучий
Богатырь Алтай-Бучай.
Выбрав пастбища получше,
На подножный корм туда
Он пускал свои стада.
В тех местах, где леса много,
Ставил юрту он свою.
Был ее отводный ров
Полон пойла для коров.
Был батыр гостеприимен:
Приглашен, не приглашен, -
Кто бы в юрту ни вошел,
Он аракой всех, бывало,
Угощает, не скупясь.
Знай, к пупу батыра грязь
Отроду не приставала;
Честью дорожил батыр!
Страху ни пред кем не знал,
Сроду слез он не ронял.
На Алтае-господине,
На котором круглый год
Чист и ясен небосвод,
Тот батыр когда-то жил -
И навеки честь и славу
Он в народе заслужил.
Лишь одна ему забота,
Лишь один закон - охота!
Выплывет на небосклон
Месяца трехдневный серп -
На охоту едет он,
А войдет луна в ущерб,
Хоть бы летом, хоть зимой, -
Возвращается домой.
Драгоценных три коня
Было у Алтай-Бучая:
Конь любимый, боевой,
Темно-рыжий конь-огонь,
В дар батыру небом данный;
Для охоты - конь буланый,
Крапчатый и полосатый,
Тоже даром драгоценным
Посланный самим Юдгеном.
Скот пасти да снедь везти -
Конь в полоску, масти темной,
Конь - работник неуемный,
Данный божеством Баяной.
Соблюдал Алтай-Бучай -
Богатырь-охотник славный -
Вот какой обычай давний:
Шесть мешков съестных припасов
На охоту брал всегда.
Он жене - Яра-Чечен,
Он сестре - Очо-Чечен
Говорит: "Жена, эй-эй!
Слушай также ты, сестра:
Засиделся я в дому -
На охоту потому
Еду завтра я с утра.
Бить зверей и птиц иду,
Рыб ловить беру уду.
Скот усердно охраняйте
И народом управляйте..."
Золотую снял узду,
В воздухе ее потряс -
Золотой раздался звон.
Этим звоном привлечен,
Крапчатый, в полоску, конь,
Две передние ноги
Весело вперед бросая,
Задними пускаясь в пляс,
Рысью прибежал тотчас.
Золотой уздой звеня,
Богатырь взнуздал коня,
Спину конскую погладил -
Чище чтоб она была
Белый наложил потник,
Бронзовое, в два крыла,
На спине седло приладил,
И стянул на конском брюхе
Ровно пятьдесят подпруг.
На плечо свой золотой
Он навесил самострел,
На кушак - свой ратный меч,
Острый свой булатный меч;
Взял копье, чье острие
Все блестало, как луна;
В стремена из чугуна
Ноги вдел он - и чуть-чуть,
Ременной подернув повод,
Тронулся в далекий путь.
Ехал он туда лицом -
Месяца затмил он лик,
Ехал он лицом сюда -
Заслонил он солнца лик!
Божества Юдгена дар -
Крапчатый, в полоску, конь, -
Богатырский конь-огонь,
Две передние ноги
Весело вперед бросая,
Задними пускался в пляс.
Трав зеленых не топча,
На себе батыра мча, -
Через низкие хребты,
Чрез высокие хребты,
В небо, как орел, взмывая,
Много быстрых, бурных рек
Поперек переплывая,
То смерчом несясь песчаным,
То сверкающей стрелой,
Ям, камней не замечая,
Конь батырский удалой
Мчал тогда Алтай-Бучая.
Пар клубился из ноздрей,
Серым плавая туманом,
И чем дальше - тем быстрей
Конь скакал по крутоярам,
И прославленный недаром
Первый из богатырей -
Богатырь Алтай-Бучай,
Чье лицо пылало жаром,
Обскакал шесть раз на нем
Все алтайские хребты.
Горных он зверей стрелял,
Тварь речную промышлял,
Был в охотном деле хитр:
Лучших выловил он выдр -
За ноги их нанизал.
Самых чистых соболей
Нанизал он к носу - нос.
И медведей темношубых,
Косолапых, прямозубых,
Также и волков матерых
За клыки подряд вязал.
Кабанов же кривоклыких
На плетеную веревку
Он низал сноровкой ловкой.
Много он добычи взял!
Тут батыру конь сказал:
"Знай, что мне уже невмочь -
То горою, то низиной -
На себе и день и ночь
Этот груз таскать звериный!"
А жена Алтай-Бучая,
Имя ей - Яра-Чечен,
Также и его сестра,
Имя ей - Очо-Чечен,
Как-то меж собой с утра
Говорят, в дому скучая;
"Долго нет Алтай-Бучая.
Ровно шестьдесят уж дней
Минуло, а он с охоты
До сих пор не едет что-то.
Конь под ним, наверно, пал,
А не то - давно пришли б.
Ясно, что батыр погиб!
Значит, надо нам идти -
Хана нового найти.
Никакой ведь нет причины
Нам тут сохнуть без мужчины.
Пусть войдет хозяин в дом,
Пусть хозяйство все возглавит,
Пусть владеет он скотом
И людьми хозяйски правит!"
В золотой кровати лежа,
Так решив, вскочили с ложа
Обе женщины - и вмиг
Книгу судеб, книгу книг,
Книгу лунную "Судур"
С нетерпением листая,
Рыскали в ней, где какой
Сильный, ловкий на Алтае
Неженатый хан живет.
Так Яра-Чечен шесть дней,
Нет, семь дней, ее читала
И по ней судьбу пытала, -
Всю Алтай-страну прошла,
Только сколько ни вникала,
Но того, чего искала,
В мудрой книге не нашла.
И к семи вершинам горным
Отправляется она.
Шла Яра-Чечен семь суток -
И на озере на черном
Перед нею - пара уток,
Схожих - отличить нельзя -
Рядышком плывут, скользя.
И Яра-Чечен поймать
Изловчилась их обеих,
Крылья стала им ломать,
Ощипала догола,
Мучила их как могла:
"Вы семь раз уже успели
Облететь лицо земли,
Вы шесть раз уж облетели
Весь Алтай - узнать могли,
Где вблизи или вдали
Сильный, ловкий хан живет.
Правду мне скажите, ну,
Или шею вам сверну!"
"Пощадите, - молвят утки, -
Погодите, - молвят утки, -
Для девицы слепоокой
Стать могущие глазами,
Для вдовицы одинокой
Стать могущие мужьями, -
Два таких богатыря
Есть, по правде говоря:
За семьюдесятью горами,
За семьюдесятью долами,
Где земля и небо слились,
Два богатыря живут,
Братьями они родились,
Их Арнаем и Чарнаем
В этой местности зовут.
У семидесяти ханов
Сняли головы они,
Силачей и великанов
Нет подобных в наши дни!
Кровь из подданных сосут,
Братьям весь Алтай подвластен,
Сами всем закон и суд.
Оба холосты, на счастье.
Но на весь Алтай окрест
Им достойных нет невест.
К ним и шлите вы послов..."
А жена Алтай-Бучая
Речь той вещей утки слышит -
И письмо двум ханам пишет
На ощипанном крыле:
"Мой супруг Алтай-Бучай
Умер на охоте где-то, -
Шестьдесят минуло дней,
А его все дома нету.
Без мужчины - дом не дом,
Что нам делать со скотом?
Я, его Яра-Чечен,
Овдовевшая так рано,
Также и Очо-Чечен,
Младшая его сестра,
Пишем вам: вы нам желанны!
Приезжайте, нас возьмите,
Скот к себе перегоните.
Каждый зверь - имеет шерсть,
У мужчин - подруги есть.
Нам двоим мужья нужны,
Вам - две преданных жены".
От себя и от золовки,
Так Яра-Чечен писала.
Крылья уточки раскрыли,
В поднебесье воспарили,
Над семьюдесятью горами,
Над семьюдесятью морями
Пролетели - подлетели
К юрте двух батыров-ханов -
И на землю сверху глянув,
Увидали синий пруд,
Тот, в котором утром рано
Воду женщины берут.
Уткам этот пруд знаком, -
Опустились - и рядком
Потихонечку плывут,
Видят - с ведрами идет
Молодая водоноска,
Ростом - с девочку-подростка.
Смотрит девушка: скользя
По стеклу прозрачных вод
Пара уточек плывет,
Хороши - сказать нельзя!
Только смирных и хороших,
Сколько б ни старался ты,
Не поймаешь, не возьмешь их!
Камень бросишь - зряшный труд,
Их и камни не берут!
Девушка домой пошла,
Воду ханам понесла, -
Хоть идти и недалеко
Водоноске этой было,
Царапнула ногтем щеку,
На беду, чтоб не забыла,
Возвратясь к двум ханам-братьям,
Все, как было, рассказать им.
Из переднего угла
Выскочил тут хан Арнай -
Громко закричал: "А-аа!"
Тут и хан Чарнай уже
Затянул свое "Э-ээ!"
Дело к счастью иль к беде?
Оба бросились к воде.
Прибегают - на пруде,
В перьях ярко-золотых,
Плавают мерзавки-утки,
Нет смиренней, нет их кротче
Диво дивное! Короче -
Братья-ханы взяли их,
Ощипали сразу крылья
И прочли не без усилья
Те любезные слова,
Что Яра-Чечен вдова
И сестра Алтай-Бучая
Написали, приглашая
К ним приехать и жениться.
Кто писал?! Сама жена
Славного Алтай-Бучая,
Кем поставлена луна
Озарять Алтай безлунный,
Кем и солнце зажжено
На бессолнечном Алтае;
Кто всех ловче, всех могучей,
Кто охотник самый лучший
На зверей, на птиц, на рыб,
Кто все больше год от года
Делал блага для народа
И безвестно где - погиб!
И, оказывается,
Что вдова-красавица
Славного богатыря,
Нового желая мужа,
И сестра его к тому же
Так-таки и пишут сами:
"Будьте нашими мужьями!"
Хан Арнай, письмо прочтя,
Как луна, весь просиял.
Хан Чарнай, письмо прочтя,
Словно солнце, просиял.
Чуть помедленней стрелы,
Чуть быстрее, чем орлы, -
Сообщить о том отцу
Побежали в дом к отцу.
А старик Алтан-Шалтан,
Поседелый, престарелый,
Старый век свой доживая,
Весь согбенный, как кривая
Пихта, - им сказал в ответ:
"Стойте, стойте, сыновья!
Я, как заяц белый, сед,
Много прожил я на свете,
Сколько - сам не помню я,
Но таких чудес, как эти,
Отроду не слышал я:
Чтоб такой герой большой,
Как батыр Алтай-Бучай,
Кто бессмертною душой
Был, казалось, наделен, -
Не имел того я в думе,
Чтоб безвременно он умер!
Был он так могуч и смел,
Сердце доброе имел.
Вот уж горе, вот беда!
Как погиб он и когда?"
Весь, как белый заяц, бел,
Причитал старик, скорбел, -
И сынам сказал он строго:
"В ту не ездите дорогу,
И ни скот его, ни юрту
Вы не смейте с места трогать!
И народ, ему подвластный,
Где живет, пускай живет.
Кто к Алтай-Бучаю в юрту
Ни войдет - пусть вволю пьет.
Пусть его отводный ров
Досыта поит коров.
Ни жену его не смейте
В жены брать и ни сестру!
Два батыра-близнеца,
Одинаковых с лица,
Не послушались отца -
Пнули в спину старика
Эти ханы-грубияны,
Два сынка, два дурака!
А-а-ака - хан Арнай,
Э-э-эка - хан Чарнай,
Слову мудрому не внемля,
Сели на коней своих,
В нетерпенье гонят их
На Алтай-Бучая землю.
Чуть быстрее, чём орлы,
Чуть помедленней стрелы -
Мчатся - коней понукают,
Лезвия клинков сверкают,
Пар из конских бьет ноздрей,
Стелется туманом пар,
И пылают, как пожар,
Лица двух богатырей,
И разносится далеко
Звон и гром лихого скока.
Путь семидесятидневный
Миновав лишь за семь дней,
Видят гору - и на ней
Одинокая скала,
Вся как есть - из серебра,
Заслоняла солнца лик.
Дальше - пестрая гора
С золотой скалой была,
Заслонявшей лунный лик.
Перевалы этих гор
Ханы-братья миновали
И, спустясь, обозревали
Всю окрестность. Эта местность,
Обольстившая их взор,
И была Алтай-Бучая
Благоденственный аил,
Что чужих к себе хозяев
На поживу приманил.
Много белого скота,
Много тут быков, коров,
Много конских есть голов,
Много есть лесов, лугов,
В юрте - благодать, видать,
И народ здоровый тут,
Люди - острословы тут;
Цвет коричневого камня
Солнце здесь не изменяет,
Пестрый, разноцветный камень
Под луною не линяет.
Здесь - куда ни глянь - играет
Голубая красота,
И вода в реке чиста
И для пьющего целебна.
Среди конских табунов,
Средь больших отар овечьих
Двое женихов-жрунов,
Свататься сюда пришедших,
Видят - ездят, как хозяйки,
Две красивых молодайки,
И, оказывается,
В юрте, в зыбке спит ребенок,
И в отца - богатыренок!
Посланная в цель стрела
К лучнику не возвратится,
И тому послу хула,
Кто, посольские дела
Не свершив, домой стремится!
Прямо к женщинам теперь
Едут два богатыря,
У Яра-Чечен замужней,
У Очо-Чечен - девицы
Спрашивают, говоря:
"Эй, послушай, молодица,
Эй, девица, отвечай:
Чья душа была бессмертна,
Сила чья была безмерна,
Первый из богатырей -
Богатырь Алтай-Бучай,
Этим всем добром владевший,
Мясо самых вкусных евший
Птиц, животных, рыб, зверей, -
Справедлив ли, лжив ли слух,
Что он где-то умер вдруг?"
Женщины, что меж собою
Были схожи, - говорят:
"Точно мы не знаем тоже,
Но что он живой - навряд!
Ну, а если и вернется,
Наше дело - опоить, -
Он уснет, когда напьется,
Вам останется убить".
Для приезжих братьев-ханов
Мясо ровно ста баранов
Женщины сварили тут -
И на блюде деревянном
Великанам подают.
И баранину покуда
Женихи-прожоры жрут,
Им из мяса ста верблюдов
Испекают пирогов,
И из мяса ста быков
Им настряпали пельменей,
И из сотни бурдюков
(И никак того не мене!)
Льют в две чары им арак.
И покуда они так
Пировали, ели, пили,
От крепчайшего арака
Вполпьяна пока хмельны, -
Черные завесы мрака
Небо все, как есть, затмили,
Налетевший вихрь могучий
Кедры древние ломал,
И мороз жестокий, жгучий,
Затрещал, залютовал.
Снег валил густым бураном,
Лошадям под брюхо лег,
И окутало туманом
Все и вдоль и поперек.
А туман был разноцветный:
Красный - на вершины пал,
Серый на долины пал,
И туман клубился черный
Над тайгой кедровой, горной.
Из укрытий двое суток
Не показывался скот,
И на стойбищах от страха
Трясся девять дней народ.
Так природа, возвещая
Возвращение с охоты
Славного Алтай-Бучая,
Все живое в тех краях
Вдруг повергла в смертный страх.
А прожоры-ханы что же,
Меж собой обличьем схожи?
Чуя, что пришла беда,
Мечутся туда-сюда.
А-а-ака хан Арнай
Вырыл в юрте впереди
Яму в шестьдесят сажен;
Э-э-эка хан Чарнай
Вырыл в юрте позади
Яму в семьдесят сажен.
Между тем Яра-Чечен
В шесть десятков бурдюков
С самой крепкой аракой
Подлой, черною рукой
Жгучий, страшный яд влила
И заправила дурманом.
В этот самый час как раз,
Ближе с каждою минутой,
Возвращается с охоты
Сам Алтай-Бучай - батыр,
И лица его пожар
Обагряет неба ширь!
Конь Бучая, божий дар,
Выдыхая белый пар,
Серым и густым туманом
Весь Алтай уже окутал.
Две передние ноги
Весело вперед бросая,
Задними пускаясь в пляс,
Мчится конь Алтай-Бучая, -
Яблоками черных глаз,
Темных, как луна в затменье,
Вертит он, горами мчась.
Уши-ножницы коня
Небо словно бы стригут -
И от них седые тучи
В небе клочьями бегут.
Конь как следует подкован,
Шерсть до блеска вся чиста,
Молнией сверкает каждый
Волос пышного хвоста.
Ниже щеток - в девяносто
Две косички этот хвост...
А ведь конь какого роста!
Богатырский тоже рост!
Вся в косичках также грива, -
До колен коня висят,
А числом их - семьдесят!
Слева затаврен красиво
Луновидным он тавром,
И тавром солнцеподобным
Также справа затаврен.
На семидесяти вершинах
Исходил он все тропинки,
И в семидесяти долинах -
Завяжи глаза ему,
Погони в ночную тьму, -
Шагом, рысью - без заминки
Все проезды он найдет.
И теперь, покрытый пеной,
Дар Юдгена драгоценный,
Друг батыра дорогой,
Он идет дорожкой горной,
По тайге лесисто-черной.
А на нем сидит могучий,
Самый храбрый, самый лучший
Богатырь Алтай-Бучай.
Он лицом луноподобным
Светит серебра светлей,
Он лицом солнцеподобным
Светит золота светлей,
А могуществом таков:
На хребте своем с полсотни
Сдержит конских косяков;
А на спину - шириною,
Словно пастбище степное,
Шестьдесят отар овец
Выгонит пастись на воле.
А лопаток вышина
Горной вышине равна.
Лоб его - широк, как поле.
Был Алтай-Бучай таков!
Настрелявший по отбору
Соболей, куниц, лисиц,
И медведей, и волков;
На коня навьючив кучи
Им добытого зверья,
Он теперь с таежной кручи
В стойбище победно въехал.
Тут сестра Алтай-Бучая,
Брата-хана привечая,
Подошла Очо-Чечеп
От него коня принять.
И когда с добычей вьюки
Стал батыр с коня снимать,
Крапчатый и полосатый
Конь, всем телом задрожав,
Громко, горестно заржав,
Так хозяину сказал:
"Хоть бессмертен ты, мой друг,
Как бы не погиб ты вдруг:
Воздух наш был чист и свеж,
А теперь он пахнет скверно -
Пахнет порохом! Наверно,
Кто-то прибыл к нам чужой -
Берегись беды большой..."
Но батыр, беды не чуя,
Открывает в юрте дверь, -
И преступница-жена,
Ужасом поражена,
Но, как будто ни о чем
В этот миг не беспокоясь,
Кланяется мужу в пояс -
И пред ним тотчас же ставит
Мяса жирного казан
И с добычею счастливой
Поздравляет лживо, льстиво,
Семьдесят других различных
Ставит ему вкусных блюд
И перегнанный семижды,
С ядом смешанный, арак
Льет ему в большой сосуд.
Пить Алтай-Бучай умеет -
Пьет и пьет - а лишь едва
Тяжелеет голова.
Но все больше он хмелеет -
И такие произносит
Он в полухмелю слова:
"Эй, послушай-ка, жена,
Слушай также ты, сестра:
Мне вздремнуть уже пора.
Лягу я, но не укроюсь -
И снимать не стану пояс
И со стрелами садак.
Острый мой булат с бедра,
Лук мой со спины снимать
Вам на этот раз не надо!
Всласть наевшись и упившись
Ядовитой аракой,
Он уже теперь шатался
И за все, что мог, хватался
Непослушною рукой.
И, уже лишен сознанья,
Сразу же заснул он, пьян.
А тогда Яра-Чечен
Раскричалась, вызывая
Братьев-ханов из их ям:
"Иль вы, ханы, сами пьяны?
Время дело сделать вам:
Я его уж опьянила,
Сильным ядом опоила,
И пока, как труп, он спит,
Пусть в бесчувствии он будет
Вами сразу же убит!"
А-а-ака хан Арнай
Из передней выполз ямы;
Э-э-эка хан Чарнай
Яму заднюю покинул.
Оба сразу на Бучая
Бросились головорезы:
Хан Арнай схватил его
Справа лапою железной,
Хан Чарнай батыра стиснул
Слева - и на нем повиснул.
Тут батыр и отрезвел -
Тигром раненым взревел,
Но насильникам, однако,
Он сдаваться не хотел, -
Разошелся - и боролся
Шесть - без передышки - дней,
А сказать, что семь, - верней!
Чувствуя, что плохо дело,
Что слабеет снова тело,
Закричал Алтай-Бучай:
"Эй, воспитанная мною
Милая моя сестра!
Также ты, кого в народе
Я избрал себе женою,
Кто была верна, добра,
Вы зачем меня поили
Крепким, горьким тем вином?
Иль не знали вы тогда,
Что грозила мне беда?
Поспешите же сюда,
Жду теперь от вас подмоги:
Принесите вы гороху -
И моим врагам под ноги
Подсыпайте вы горох,
Мне же под ноги - муку
Подсыпайте, да побольше,
Чтобы не скользил, чтоб мог
Выстоять в борьбе подольше!"
Зов батыра со двора
Услыхав, Яра-Чечен
Побежала к месту схватки,
Но не ханам, - стала мужу
Подсыпать горох под пятки.
И Бучаева сестра
Прибежала - вчетвером
Справились с богатырем:
Наземь, хоть с большим трудом,
Повалили, - цепь достали,
По рукам-ногам связали.
Злобою кипя, горя,
Хан Арнай и хан Чарнай
Над поверягенною жертвой
Наглумились, говоря:
"Ну, настал конец теперь твой!
Где твой долгий век, бессмертный,
Где бессмертная душа?
Отвечай, Алтай-Бучай!"
Так прожоры говорят,
Бьют его семь дней подряд,
Бьют его, ножами режут,
Сам же он лежит, молчит,
И не дивное ли дело:
Тело не кровоточит!
Наконец сказал он им:
"Века моего не мерьте, -
Нет конца годам моим,
Для моей души нет смерти, -
Знайте, я непобедим!
А пройдет лет пять иль шесть,
Вас моя настигнет месть -
И ни вашим скакунам,
И ни вам голов не снесть!"
Тут Яра-Чечен с усмешкой
Ханам-братьям говорит,
В сторону их гневно плюнув:
"Что ж вы растерялись, что ж вы!
Незачем вам, ханы, мешкать:
От сапог его чугунных
В семьдесят слоев подошвы
Вы сейчас отбить должны.
А под ними - ножик-складень,
Вложен в черные ножны:
Этот нож хоть прост на вид, -
Свойством он необычаен:
Он один лишь умертвит
Наконец Алтай-Бучая!"
Ханы молоты, конечно,
Сразу добывать пошли,
И два молота кузнечных
Разыскали - принесли,
И семь дней с батырских ног
От чугунных тех сапог
Отбивали слой за слоем, -
Били, били - и обоим
Дело стало невтерпеж.
Тут как раз и выпал нож!
Э, как был теперь злораден
Смех прожор - двух братьев-ханов.
Раздобыв тот ножик-складень,
Душегубы-ханы враз
Их беспомощную жертву
Тем ножом лишили глаз
И вдобавок с рук страдальца
Отсекли большие пальцы.
Стали рыть злодеи землю.
Вырыв яму глубиной
В шесть земных слоев ли, в семь ли,
Труп Алтай-Бучая подло
Бросили в земную глубь,
"Пусть семь лет лежит он там,
Прахом стать его костям!"
Вспомнили, что в колыбели
Сын его - младенец спит,
И младенец был убит
И к отцу в могилу брошен.
Хан Арнай и хан Чарнай
Времени терять не стали -
И в свои погнали дали
Белый скот Бучая тучный.
Золото и серебро,
Все домашнее добро
На коней сложили вьючных,
Все разграбив, что могли,
Юрту дочиста сожгли.
Чтоб на месте том листва
Никогда не шелестела,
Чтоб зеленая трава
Там росою не блестела, -
И траву и дерева,
Не щадя, уничтожая,
Ликовали, уезжая,
Недруги Алтай-Бучая.
Для себя его коней
Знаменитых заседлав,
Два грабителя, два хана
Двинулись из этих мест,
В стойбище чужое ныне
Увозя своих невест.
Едут низом, едут высью,
То - шажком, то дробной рысью -
Доезжают до пустыни,
Что легла в такую даль, -
Ворон долетит едва ль!
Надоело братьям-ханам
Ехать рысью столько дней;
И на спор, вперегонки
До конца степи песчаной
Вскачь теперь пустить коней
Вздумали озорники.
Убедиться захотели,
Каковы на самом деле
Скакуны Алтай-Бучая,
Не расхвалены ли зря
Лошади богатыря.
А конца пустыни темной
Не достичь не то что птице,
А и ветер не всегда
До границ ее домчится!
Сговорились ханы, значит, -
По степи песчаной скачут,
Но пройти весь длинный путь
Им не удалось чуть-чуть.
Темно-рыжий, небом данный
Конь, по кличке Темичи,
Шел отлично, но споткнулся -
(Камень скрытый подвернулся)
И, хотя не сбился с ног
Темно-рыжий скакунок,
Но на всем скаку другой
Камень он задел ногой,
И упал - и, головой
Ткнувшись в камень роковой,
Расколол тут череп свой.
"Это ль конь богатыря,
Чья гремит повсюду слава?!
С ним ли, удалью горя,
Можно мчаться в бой кровавый?
Это - кляча, а не конь,
Это - дрянь из дряни - конь,
Годный лишь для живодера!"
Павшего коня кляня,
И камчой хлестнув со зла,
Выброшенный из седла
Закричал Арнай-прожора,
Злой досадою кипя
На коня и на себя.
И добром не поминая
Самого Алтай-Бучая,
Пересесть пришлось Арнаю
На буланого коня.
Не терпелось братьям-ханам
Состязанье продолжать:
"От серебряной степи,
Что до края вся видна нам,
До степи доскачем той,
Нам не видной, золотой!"
Но достичь, однако, цели
Ханы снова не успели:
Крапчатый, Юдгеном данный,
Конь охотничий, буланый,
Словно в пакость ханам-братьям,
Растянулся бездыханный!
"Это ль конь богатыря?!
Как охотиться на нем?!
Как Алтай-Бучай хвалиться
Мог таким дрянным конем?!
Сам я с ним зачем связался?" -
Хан Чарнай, себя коря,
Над конем, что пал под ним,
Злобствуя, так издевался,
На другого сев коня.
Скачут дальше ханы-братья,
Но и конь, Баяной данный,
Темно-полосатой масти -
Тоже, ханам на несчастье,
Вскорости упал - и сдох.
Не помог Баяна-бог!
И когда долины, горы -
(Шестьдесят и тех и тех!)
Знаменитые прожоры
Миновали без помех, -
Три коня Алтай-Бучая,
(Мнимой гибель их была!)
За преступные дела
Смерть прожорам предвещая,
Сразу ожили и вместе
Стали обсуждать возмездье.
Темно-рыжий, небом данный,
Темичи - коням-собратьям
Так сказал: "Чтобы воздать им,
Мы в маралов быстроногих,
Черных, разветвленнорогих
Превратить себя должны.
Скряги эти ханы-братцы -
Стрелы тратить поскупятся, -
И собак Алтай-Бучая
Потому на нас натравят.
Только псы узнают нас -
И, настигнув, не затравят".
Тут в маралов быстроногих,
Черных и ветвисторогих
Кони сразу превратились -
И вдоль склонов ближних гор
Понеслись в обгон прожор.
Две преступные невесты
Братьев-ханов едут с ними,
Меж собой в пути судачат.
Вдруг раздался громкий крик их
"О-о-ой, батыры, гляньте:
Три марала черных скачут
Склоном северной горы!"
3-а-аакал хан Арнай,
За-э-экал хан Чарнай:
"Спустим-ка на них скорей
Двух собак Алтай-Бучая,
С ним ходивших на зверей!"
Две собаки-одинаки,
Побежав маралам вслед,
Семьдесят долин глубоких,
Семьдесят вершин высоких
Миновали за семь дней -
И, догнав маралов мнимых,
В них узнав друзей-коней,
Завели беседу с ними:
"Мы от недругов Бучая
Как теперь освободим
Пленных беркутов двух серых,
Охранявших юрты дым? -
Псы охотничьи сказали. -
А нельзя ль нам, а нельзя ли
Измениться совершенно -
И в семидесятисаженно-
Хвостых, огненных лисиц
Превратиться - и промчаться
На виду у ханов-братьев?
Ханы жадные прожоры
И скупые крохоборы:
Тратить стрелы не решатся, -
Ловчих беркутов на нас
Пустят, может быть, как раз!"
Две собаки-одинаки
Так сказали - и мгновенно
В двух семидесятисаженно-
Хвостых, огненных лисиц
Превратились - и пустились
Мимо ханов бегом лисьим.
Женщины из каравана
Закричали снова: "Ханы!
Посмотрите, две лисицы
Стали мимо нас носиться!
Ну, а наши двое гончих,
За маралами пустясь,
Дело ловчее не кончив,
Видимо, их упустили,
Как щенята, заблудясь!
Нечего о псах грустить,
А чтоб лис не упустить,
Надо беркутов спустить!"
Их совету не противясь,
Ханы с беркутов-орлов
Сняли колпачки с голов,
Сняли с ног цепочку-привязь, -
И спустили птиц на лов.
Семь раз промахнулись птицы,
Девять раз кидались - мимо!
На десятый раз смекнули,
Что обличье лисье - мнимо, -
Это - кони, их друзья,
Нападать на них нельзя!
Подлетели птицы к лисам -
Начали совет-беседу,
Как им одержать победу,
Как перехитрить прожор.
Богом данный, темно-рыжий
Конь по кличке Темичи,
Говорит: "Отнять должны же
Мы у двух прожор бесстыжих
Выколотые глаза
Славного Алтай-Бучая
И отрезанные пальцы
С рук богатыря-страдальца!
Этих пальцев, этих глаз им
Мы не вправе оставлять!"
Конь в обличье лисьем - наземь
Бросился, вскочил - встряхнулся
И пропала с глаз лиса!
Начинались чудеса:
Закипел туман в долине -
Серо-бурый, желтый, синий,
На горах - кроваво-рдян,
Как пожар, он занялся.
Налетевший ураган
Расшвырял в лесах валежник,
И неистовствовал снежный
Буйно-бешеный буран.
Снега - злая завируха
Намела коням под брюха,
А мороз крепчал, крепчал -
Лед на реках затрещал!
Кое-как собравшись с духом, -
С места уведенный скот,
Также угнанный народ
Сбили ханы тесным скопом
Под стоствольный вечный тополь.
Для себя - белокошомный
Натянув шатер огромный,
Ханы скрылись в нем, дрожа.
Но не дьявола ль подвохи:
Позабыли в суматохе
Занести в шатер два пальца
И глаза богатыря!..
А два беркута меж тем,
Обернувшись воробьями,
Шарить стали под ветвями
Тополя, как будто пищу
Для себя привычно ищут.
Прыг да прыг, чирик-чирик, -
Подхватил один - глаза,
Пальцы подхватил второй, -
Оба сразу вверх вспорхнули -
В тучу синюю нырнули.
Ханы вышли - увидали,
Как две птички улетали, -
Закричали, заревели -
Заругались неприлично,
Луки белые схватив,
Даже стрел не пожалели,
Их на воробьев спустив!
Рядом с шеей первой птички
Первая стрела прошла,
Хвост второй чуть-чуть задела
Вслед летевшая стрела.
Завопили ханы громче:
"Кроме этих воробьев,
Не могло тут быть воров!
Оборотни - не иначе!
Чье же это колдовство?
Разумеется, его!
Уж не будет нам удачи!
Значит, он воскреснет, значит,
Верх над нами он возьмет!.."
Женщины их утешали:
"Видно, эти две пичуги
От мороза, и от вьюги,
И от голода - пытались
Здесь, под тополевой сенью,
Для себя найти спасенье.
Не сердитесь, ханы, слишком, -
Сил покражу унести
Не хватило б воробьишкам:
Путь им чересчур далек,
Чересчур мороз жесток".
Но, однако, воробьи
Не замерзли - долетели,
Драгоценные свои
Ноши донести успели
К черной яме семислойной,
Где, злодеями убит,
С малолетним сыном вместе
Был Алтай-Бучай зарыт.
Два воробышка с друзьями
Извлекли из черной ямы
Труп убитого батыра -
И ему в глазные дыры
Вправили его глаза.
Пальцы рук его большие,
Что злодеи отсекли,
Приложили и пришили, -
Только оживить батыра
Так-таки и не смогли!
Но казалось, что он жив
И глядит в полудремоте,
Веки не совсем смежив,
И насмешливой улыбки
На устах не потушив.
А младенец, что лежал
Рядом с мертвецом-отцом,
Сразу ожил - задышал,
Богатырским смехом бодрым,
Хлопая себя по бедрам,
Радостно захохотал, -
В десять раз притом стал краше,
Старше, мужественней стал.
Поднимаясь, молвил он:
"Мой огонь опять зажжен, -
Был я мертв, но воскрешен.
Всех врагов я разыщу -
Отомщу им, не прощу!"
И, как будто мертв и не был,
Встал, пошел - привел коня
Темно-рыжего, что небом
Был отцу для битвы дан,
И взнуздал и оседлал,
Сбруей обрядив походной,
И отправился, горя
Жаждой мести благородной,
В богатырский свой поход.
Шестьдесят крутых вершин
Перевал за перевалом,
Семьдесят речных пучин
Впереплыв и впереброд
В том пути одолевал он.
Едет он - глазами ищет,
Где-то вражье становище?
Сколько гор еще пройти,
И долин, и рек в пути,
Чтоб дойти до их жилища?!
И юнец-батыр отважный,
Песней нежной и протяжной,
Дудкой дырчатой звеня,
Подбодряет так коня:
"Конь отцовский, темно-рыжий,
Богоданный Темичи!
Ты меня песчинкой легкой,
Ты меня стрелой: промчи,
Пронесись, перелети
Многотрудные пути
Мпогогорного Алтая!"
Трав зеленых не топча,
Конь, то рысью, то скача,
Несся, устали не зная,
Юного батыра мча
В край Арная и Чарная.
Звери, чуть дойдут до них
Звуки дудки, забывали
О детенышах своих, -
Их кормить переставали.
Птицы в гнездах забывали
О птенцах - так птичий слух
Эти звуки чаровали,
Радовали птичий дух.
Камни песне отзывались,
На себе родя цветы,
В зелень пышно одевались
Все деревья и кусты.
Шестьдесят он гор высоких,
Как стрела, перемахнул,
Семьдесят он рек глубоких
Переехал, как мигнул.
Так достиг, и то - нескоро,
Вражеских владений он,
На коричневую гору
Поднялся, вокруг которой
Семьдесят вершин увидел,
Шестьдесят долин увидел.
Смотрит богатырь-юнец -
Видит он большой дворец
Весь, как есть, из серебра.
Мать его - Чечен-Яра
Для себя тут возвела
Тот дворец - и в нем жила.
Осмотрелся он еще -
Видит золотой дворец,
Теткою - Чечен-Очо,
Выстроенный для себя.
Тут с коричневой горы
Закричал богатырок:
"Наступил возмездья срок:
Эй вы, силачи-прожоры,
Знайте, к вам пришла война -
Гибель вам сулит она!
Где ваши мечи, прожоры,
Чтоб начать со мною сечу?
Стрелы ваши где, прожоры,
Чтоб потешиться стрельбой?
Где слова для бранной речи,
Прежде чем начнется бой?
Где он, вами уведенный,
Мой неисчислимый скот?
Где мое родное племя -
Вами угнанный народ?
Храброго богатыря,
Зверобоя, птицелова,
Славного Алтай-Бучая
Сын единственный родной
К вам теперь пришел с войной.
Повоюйте же со мной!"
А-а-ака хан Арнай
В золотые двери вышел,
Э-э-эка хан Чарнай
Сквозь серебряные вышел:
"Кто приезжий тот невежа,
Здесь дерзнувший глотку драть?
На кого пришел орать,
К нам с войной прийти осмелясь?"
Самострелы в ста зарубках
Подняли к плечам - и стрелы
Положили на тетивы,
В юного батыра целясь.
А батыр - юнец-храбрец,
Ловок, статен и красив,
Грудь, подобную поляне,
Перед ними обнажив,
Лоб открыв для вражьих стрел,
На вершине горной черной
Сел спокойно и смотрел,
Став для недругов мишенью.
"Вижу - оба вы храбры! -
Закричал он им с горы. -
Сделаю вам уваженье:
Первыми стреляйте. Ну!
После вас уж я стрельну!"
Так прожорам крикнул он,
Их прицелом не смущен,
На виду у них садясь.
Только что с природой стало?!
Неба дно загрохотало,
Весь Алтай высокогорный
Сотрясло и зашатало:
С самострелов двух прожор
Две стрелы, сверкнув, слетели -
И к живой, сидячей цели
С грозным свистом полетели.
Но богатыренок юный
Им навстречу дунул, плюнул -
И, как два листка сухих,
В стороны отвел он их, -
Встал - и крикнул: "Эй, прожоры,
Мяса вы сожрали горы,
Выпили вы человечьей
Крови целые озера.
А теперь я вам отвечу:
Я одну стрелу пущу -
И пробью обоим печень, -
Истреблю вас, отомщу!"
Он одной стрелой своей
Уложил их двух коней -
И стрела сквозь них прошла
И Арнаю и Чарнаю
В печень самую вонзилась
И в куски разорвала.
Но, однако же, не скоро
Испустили дух прожоры,
И покуда, лежа там,
Истекали черной кровью,
Проклинали, сквернословя,
Юного богатыря.
А герой-богатыренок,
Возрастом почти ребенок,
Им сказал, сходя с горы:
"Да, на ругань вы храбры!
Много попусту стреляя,
Метким станешь ли стрелком?
Станешь ли красноречивцем,
Зря болтая языком?"
Вынув белый свой булат,
Полумертвым братьям-ханам
Головы он отрубил -
И к скале - на пуп земной -
Он их погодя прибил
С черной надписью позорной:
"Кто бы мимо ни проехал,
В головы пусть плюнет эти
И хлестнет с презреньем плетью,
Гнусных дел их не прощая!
Это головы убийц
Славного Алтай-Бучая,
Силача-богатыря,
Зверобоя, птицелова.
Ныне сын его - юнец
Отомстил им наконец!"
Подпись он свою поставил -
И шаги теперь направил
Прямо в золотой дворец.
Там родного он врага
Увидал у очага -
Тетушку Очо-Чечен.
Та с притворною любовью
Говорит: "Племянник милый!
Как живешь ты? Как здоровье?
Возмужал, набрался силы!
Ты откуда держишь путь?
Здесь ты можешь отдохнуть!"
Он в ответ: "Я слышал, есть
У меня молодка-тетка:
Оказать хотел ей честь -
Ей принесть от брата весть.
Слышал я, что за батыра
Тетка эта вышла замуж.
Думал я: проверю сам уж,
Богатырь ли вправду он
И насколько он силен.
Прибыл вот чего я ради!
Где же хан Чарнай, мой дядя?"
Говорит на это тетка -
Лживо и трусливо-кротко:
"Дорогой племянник мой!
Посиди да погоди.
Если б кожанкой Чарная
Одарить тебя пока?
Если б дядино сиденье
Я дала тебе, - наверно,
Было б велико чрезмерно?
Вот оно - попробуй, сядь!"
На чугунное сиденье
В девяносто медных ножек,
С бычьими ногами схожих,
Он присел - и сорок ножек
Сразу же под ним сломались, -
Только пятьдесят остались!
К черной кожанке защитной
Подошел он - и едва
Попытался в рукава
Руки всунуть - оторвались.
А юнец-батыр такие
Говорит при том слова:
"Щедрость доброй тетки разве
Всей душою не оценишь?
Рада чем ни есть помочь:
Уж сиденье - так сиденье, -
Чуть присядешь - ножки прочь!
Если кожанку наденешь -
Так от плечевого шва
Отлетают рукава!
Проклят будь такой хозяин, -
Он бездельник, негодяй он!
А не ты ль с ним заодно,
Тетушка моя родная,
Моему отцу глаза
Вырвала не так давно?!
А не ты ль с отцовских рук
Пальцы также отсекала -
И его на столько мук
Уж не ты ли обрекала?!
Может быть, тебе скребок
Нужен, тетя дорогая?.."
Тут же он скребок извлек,
Тетке подлой предлагая...
"Да, племянничек, скребок
Очень нужен мне для дела:
Заячьи бы шкурки впрок
Я выделывать хотела..."
Жаждой мести загорясь,
Львом разгневанным взъярясь,
Молодой батыр скребком
Замахнулся, как клинком,
И мгновенно, изловчась,
Шею тетке разрубил!
Совершив свой суд над нею.
Тем же гневом пламенея,
Входит богатырь-юнец
И в серебряный дворец.
Входит - видит: мать сидит,
Величава и ваяша,
И, скрывая страх и стыд,
С сыном ласкова, нежна,
Говорит ему она:
"Вновь не вспыхнул ли, сынок,
Твой угасший огонек?
Был ты мертв - и вот восстал,.
Доблестным батыром стал.
Твой отец - Алтай-Бучай
Тоже, может быть, воскрес?
В жизни мало ли чудес!
Что ж молчишь ты, отвечай!"
И сказал ей сын в ответ:
"От него тебе привет.
А теперь скажи мне, мать,
Очень радостно иль нет
Мужа без обоих глаз,
Без двух пальцев увидать?
Было зрелище красивым?
Ты им насладилась, мать?
Если ты прожорой-ханом
Так уже прельстилась, мать;
Если твой родной аил
Так тебе уж опостыл;
Если жизнь при этом хане,
Мать моя, тебе желанней;
Если нет в тебе стыда, -
Тут останься навсегда!"
Так он матери сказал -
Руки за спиной связал
И ее из юрты вывел,
К медной коновязи тут же
Привязал ее потуже -
И привязанной оставил.
Он затем собрал свой скот -
И к себе в Алтай направил,
Сам же на коня вскочил -
Поскакал в родной аил.
Семьдесят вершин высоких
Скоком он перевалил,
Семьдесят глубоких рек
На коне он пересек.
И когда в места родные,
Где так много дней он не был,
Въехал он, пустив на отдых
Темно-рыжего коня -
Темичи, подарок неба, -
Об отце он думу думал,
Скорбно голову склоня:
"К яме той скорей пойду, мол,
Может быть на этот раз
Оживет он в добрый час!"
Как судьбе ни докучай,
Не захочет - не поможет:
И отец Алтай-Бучай,
Видимо, ожить не может!
Помощи от книги Лунной
Просит сын батыра юный:
Он читал ее шесть дней -
И прочел он вот что в ней:
"Над горными кручами,
За синими тучами,
За благоуханной
Третьей небесной
Высью чудесной,
Во дворце златояром
Живет дочь Тенгри-хана,
Наделенная даром
Мертвецов оживленья,
Угасшему пламени
Возвращенья горенья".
Вот, оказывается,
Кто Алтай-Бучаю снова
Жизнь способна возвратить,
Зверобоя, птицелова
Чародейно возродить!"
От батыра молодого
Услыхав такие вещи,
Конь Алтай-Бучая вещий,
Окрылился, превратился
В светло-серого орла,
Тридцать два раскрыл крыла,
Воспарил за третье небо,
И, чутьем чудесным движим,
Там к семидесяти рыжим
Иноходцам он пристал
И ходить меж ними стал.
Как-то раз дочь Тенгри-хана,
Светлолика, стройностанна
(Имя ей - Алтын-Дьюстик),
Из семидесяти конских
Табунов отца - избрала
Рыжепламенный косяк.
Ей как раз в нем и попался
Иноходец тот - Рыжак,
И она его усердно
Осмотрела так и сяк,
И она его взнуздала
Звонкой золотой уздой,
Бронзовым седлом двукрылым
Иноходца оседлала,
Белым и, как степь, широким,
Потником его покрыла,
И на нем стянула туго
За подпругою подпругу -
И подобные двум лунам
Подправляла удила,
И направо и налево
Эта чародейка-дева
Чуть-чуть повод повела, -
И, как ветр с речного плеса,
Драгоценный конь понесся -
И была, как на плоту
Иль как птица на лету,
Иноходь его легка.
Птицей сделавшись летучей,
Вмиг он пролетел версту,
И Алтын-Дьюстик за тучей
Снежно-белой оказалась,
Где с шестьюдесятью конями
На птицеподобном Рыжем
В иноходи состязалась,
Лучших всех оставив сзади.
Рыжему коню погладив
Ласково глаза и морду,
Так ему Алтын-Дьюстик
Нежно говорит и гордо:
"Истинно счастливый случай!
Ты из лучших самый лучший!"
Иноходец говорящий
Всаднице, на нем сидящей,
Так на это отвечал:
"Иноходью настоящей
Я тебя еще не мчал.
Приготовься, как потребно
Для далекого пути.
Снадобий своих целебных
Ты побольше захвати:
Мертвого богатыря
Надо будет воскресить,
Я, тебя благодаря,
Вот о чем хочу просить!"
Чтоб отказом не обидеть
Скорохода своего,
Чтобы иноходь увидеть
Настоящую его, -
Богатырка согласилась
И немедля снарядилась,
Снадобьями запасясь.
Ненатягивавшийся повод сразу натянула,
По небитому бедру в первый раз камчой хлестнула.
Как передних две ноги
Рыжий конь вперед бросает -
Так переднюю луку
Дева-всадница хватает.
Стоит задними ногами
Иноходцу в пляс пуститься -
Так за заднюю луку
Всадница должна схватиться.
Сразу конь взыграл под ней,
В настоящий бег пустясь,
И она на нем семь дней,
За луку седла держась,
Словно в воздухе плыла,
Как в беспамятстве была.
А когда семь дней минулось,
Память снова к ней вернулась,
И оказывается,
Что на верхнем синем небе
Богатырка очутилась
И до нижних, белых туч,
Сидя на коне, спустилась,
И оказывается,
Сверху вниз перелетая,
Очутилась на Алтае,
Перед тою самой ямой,
Где лежал, еще нетленен,
Давний труп Алтай-Бучая.
И Рыжак сказал ей так:
"Не на радость мной сюда
С неба ты привезена.
Знай, случилась тут беда!
Это - богатырь убитый.
Этого богатыря
Оживить ты здесь должна.
Светом мудрости своей
Воскреси Алтай-Бучая -
И тебе я обещаю,
Что сегодня же верну
Я тебя на третье небо,
В твой Алтай, в твою страну!"
Эта дева-богатырка,
Не ронявшая из глаз
Ни одной слезы доныне,
Вся слезами облилась
И запела песнь сначала -
Песнь печали, песнь унынья,
В мире не было чудес
Чуда этого чудесней:
Выхода не находя,
Богатырка с этой песней
Солнце и луну с небес
Низвести сумела наземь, -
И схватила солнце сразу,
Из него густой настой
В золотой сосуд сцедила -
И глаза Алтай-Бучая
Были им исцелены!
А затем луну схватила -
И прозрачное лекарство
Отцедила от луны, -
И два пальца отрастила
На руках богатыря,
Снова чудо сотворя!
И семь рыжих нежеребых
Кобылиц потом доила,
Молоком парным целебным
Труп батыра окропила.
И на место, под которым
Богатырские - при жизни -
Легкие дышали жарко,
В девять граней камень черный
Стала прилагать лекарка.
А на место, под которым
Бил сердечный молоток,
Дева шелковый простерла
Черный небольшой платок.
Тут истек леченья срок -
И Алтай-Бучай убитый
Смертный сон свой перемог, -
И проснулся, улыбнулся,
Встал - и произнес: "Как славно
Я поспал! Давно, недавно ль
Был я смертью усыплен,
Ныне богатырской девой
Оживлен и исцелен!
Навсегда пусть остается
Жить она у нас теперь:
Шерсть имеет каждый зверь,
Без подруги нет мужчины,
Моему батыру-сыну
Эту деву в жены взять бы -
И на девяносто дней
Свадьбу здесь отпировать бы,
И прожить лет до ста с ней!"
Так сказав, он стал писать
Ближним, дальним приглашенья, -
От него во все концы
Скачут конные гонцы -
И в батырские владенья.
Собирается отвсюду
Много гостевого люду.
Для приезжей детворы
Стелют поперек дорожек
Шелком шитые ковры.
Красный бархат вдоль дорожек
Стелют для девичьих ножек.
Мяса гору нарубили,
Море араки сварили.
Стали девушки водить
Хороводы, песни пели.
Стали парни приходить -
Раздувать огонь веселья.
Из-за гор, из-за морей,
Прибыли из разных стран -
Семьдесят богатырей,
Всех сильнее и храбрей.
Бронзошубых, златошубых
Витязей непобедимых,
Всюду чтимых и любимых,
Много съехалось сюда
Свадьбу праздновать тогда.
И семидесятиглавый
Дюльбеген зверинорожий
Меж гостей толкался тоже.
Там большой майдан был круглый,
И - средь множества шатров -
Был большой дворец стоуглый
Там построен для пиров.
Девяносто дней шумел
Пиром свадебным Алтай, -
Сколько каждый мяса съел,
Сколько выпил там араки, -
Не пытайся, не считай!
Полудохлые собаки
Изо всех окрестных стай,
У которых, как хлысты,
Отвисали вниз хвосты,
Бегали, хвосты закинув
В сытой радости на спину.
Но пришло и окончанье
Свадебного пированья -
И народ разноязычный
Разъезжался - кто куда.
Будней начались заботы, -
Стал батыр Бучай привычно
Снаряжаться на охоту.
На коне, Юдгеном данном,
Выехал он, как всегда.
Снова семьдесят высоких
Одолел он перевалов,
Через семьдесят глубоких
Переправился морей.
Снова, как не раз бывало,
Он Алтай семь раз объехал, -
Поохотился с успехом
И на птиц и на зверей.
По местам таежным ездя,
Он в одном безвестном месте,
В кедровом густом лесу,
Встретил красную лису,
Чей был необыкновенный
Хвост - семидесятисаженный!
Увидав богатыря,
Подошла к нему лиса,
Так при этом говоря:
"Если ты меня тут встретил,
И полны твои глаза
Мужественного огня,
Если ловок ты и сметлив,
Догони - поймай меня!"
Через семьдесят вершин,
Через семьдесят лощин
Красная лиса промчалась.
А Алтай-Бучай сердито
Вслед кричит ей: "Погоди ты, -
Для насмешки не меня, -
Подыскала б дурака!
Ты же вовсе дрянь-лисица:
Если вздумать шубу сшить,
То и для воротника
Мех такой не пригодится.
Никому ты не нужна -
И плевок тебе цена!.. "
Все ж погнался он за ней -
И настиг чрез девять дней, -
Убивать уже собрался,
Но воскликнула лиса:
"Кровь мою не проливай,
Голову не отрубай! -
Я слепцу глазами стану,
Языком немому стану, -
Быть могу тебе полезной:
За степями и лесами,
За горами и морями -
Там, привязана к железной
Коновязи, есть одна
Женщина - твоя жена.
Быть еще живой должна.
А меня к тебе послала
От себя послом она, -
Поезжай к ней, выручай!.."
И решил Алтай-Бучай:
"Поделом ей! Не пойду, мол!"
Но, однако, передумал:
"Э, поеду! Будь что будь!
Коль мертва - я труп сожгу,
Коль жива - в глаза взгляну,
Страшной клятвой прокляну!"
Через семьдесят высоких
Гор батыр перевалил,
Семьдесят морей глубоких
На коне он переплыл -
И в Алтае братьев-ханов
Трудный путь свой завершил.
Где народ недавно жил,
Там, оказывается,
В обезлюдевшей пустыне
Густо хвощ разросся ныне.
Где несчетный скот гулял,
Все позаросло бурьяном.
И оказывается,
Что, привязана арканом
К основанью коновязи,
До сих пор Яра-Чечен
Все еще была жива,
Хоть уже едва-едва
Кровь ее сочилась в жилах.
Ей такие тут слова
Говорит Алтай-Бучай:
"Здравствуй-ка, жена моя!
Мысли черные тая,
Мужа и младенца-сына
Ты убила, не жалея.
А сидишь не ты ль теперь
Здесь, привязана, как зверь?
Не тебе ли стал милее
Край Арная и Парная,
Чем твоя земля родная?
А теперь ты здесь сидишь,
Столько дней уж голодая,
Смерти близкой ожидая!
Отвечай же! Что молчишь?"
"Преступленье совершая,
Я не думала тогда,
Что такая всем большая
Суждена за то беда.
Обезумевшей к тому же,
Видимо, тогда была я".
О прощенье умоляя
Обвиняющего мужа,
Так несчастная сказала.
И батыр ответил так:
"Ты - мой лютый, кровный враг!
Многочисленный мой скот
Этим подлым двум прожорам
Ты ведь подарить могла?
Навсегда меня позором
И себя - покрыть могла?
Юрту мирную мою
Дать разграбить - ханам-ворам,
В прах всю разорить могла?
Из живого человека
Выковыривать глаза,
Превратив его в калеку, -
Это сотворить могла?
Словно злобный зверь трущобный,
Отсекать большие пальцы
С рук бессильного страдальца
Тоже ведь была способной?
Так за скот мой и за юрту,
За поруганную честь,
За глаза мои и руки,
За убитого младенца
Будь способна также снесть
Этой страшной казни муки!"
Так сказал он с горьким смехом
И в лицо ей трижды плюнул,
Тут же ногу в стремя всунул,
Дернул повод - и поехал.
Много он на горных кручах
Настрелял зверей различных
И съедобной очень много
Живности четвероногой,
Много также и отличной
Твари в реках наловил.
Был Бучай стрелок искусный, -
Также вкусной птичьей дичи
Настрелял немало он;
И с богатою добычей
Все алтайские он земли
Шесть ли раз объехал, семь ли, -
И вернулся в свой аил.
А вернулся в край родной,
Увидал, что под луной
Вдруг наплыл и забурлил
Горький и густой туман.
На шесть дней луна затмилась,
Солнце скрылось дней на семь,
Черным дымом все дымилось -
Ночью темь и утром темь.
А когда минуло время
Страшной непроглядной теми, -
То народ алтайский вскоре
Обуял смертельный страх:
Появился враг в горах!
И, оказывается,
Отомстить за братьев-ханов,
За Арная и Черная,
Напустив густых туманов,
Из другого мира вышли,
Из подземного улуса
Одинаких три мангуса -
На трех серых одинаких
Быстроходных скакунах.
А за ними - их вояки,
На подбор все одинаки,
Каждый цветом серо-бур,
Силой - не сильнее кур.
На коне на полосатом,
Божеством Баяной данном,
Выехал Алтай-Бучай,
А на Темичи, на рыжем -
Сын его смельчак завзятый.
В бой с мангусами вступили, -
И по сорок тысяч в день
В первые семь дней рубили,
А затем по шестьдесят
Тысяч в день вдвоем губили.
И хоть каждый воин ростом
Был с кусочек шашлыка, -
Перебить было не просто
Их несметные войска:
Как ты им ни угрожай,
Как их ни уничтожай,
А число их все росло.
И откуда нанесло
Этих тварей урожай?!
Удивлен Алтай-Бучай:
Что же это за враги?!
Но меж серой мелюзги
Был, оказывается,
Исполин-силач один.
Прежде чем начать стрельбу,
Поглядел Алтай-Бучай -
Замечает, что на лбу
Исполина есть пятно, -
И с трехлетнюю овцу
По величине оно!
Целясь чуть повыше глаз,
Богатырь стрелу спустил -
И родимое пятно
Надвое разворотил.
Тут мангусские войска,
Чьи вояки ростом были,
Как кусочки шашлыка, -
Пали наземь - и мгновенно
Стали в корчах умирать,
И до одного погибла
Мелюзги подземной рать.
Так батырская стрела
Их, как молния, сожгла,
Истребила всех дотла!..
И тогда Алтай-Бучай,
Воин и охотник славный,
Возвратился в свой аил
И судьбой обласкан был:
Откормился белый скот,
Что ни год все рос приплод,
И на стойбище народ
Множился из год в год.
Лучше в десять раз и, значит,
Веселей теперь, богаче
Зажил храбрый и могучий,
Богатырь Алтай-Бучай
На земле своей родной,
Где ему с тех пор по праву
Воздают и честь и славу.
Возмужавший сын его
С богоданного женой
Долго жил в согласье, в счастье,
Стал сильней он, краше втрое,
Стал прославленным батыром
И воспет алтайским миром,
Как герой и сын героя.
Был отцу он зорким глазом,
Был - душа отцу и разум...
Так я про Алтай-Бучая
Сказывать вам тут кончаю.
Если спутал я что-либо,
Пусть меня народ поправит,
Пусть добавит иль убавит, -
Я скажу ему "спасибо"!

Албынжи
Хакасский народный эпос

Хулатай превращается в камень

Зарождаться земля начинала тогда,
Медь начинала твердеть тогда,
Русла в горах пробивали ручьи,
Звезды небес загорались в ночи,
Деревья корнями за землю брались,
Верхушки свои устремляя в высь.
Но выше всех гор в этом месте был
Могучий красавец Кирим-тасхыл.
От подножья тасхыла, покинув юг,
Мчался на север Хан-Харасуг,
Хан-Харасуг - звонкий ручей,
Приютил ты много хороших людей,
Напоил ты немало степных табунов,
Хан-Харасуг - сын земных пластов,
Разгульная сила в твоих волнах,
Счастливая жизнь на твоих берегах.
Много народа живет в тех краях,
Много пасется скота на лугах.
Славные песни в улусах поют,
Много в улусах хороших юрт,
Только одна красивее всех -
Песни здесь звонче и радостней смех.
В ней богатырь Албыган живет,
Человек, которого любит народ.
Перед юртою высится столб золотой,
У столба привязан конь молодой,
Бело-буланый красавец степной
Конь Албыгана с гривой густой.
С удивлением люди на лошадь глядят -
Могуч и красив гордый Ойат.
А рядом стоит скакун удалой.
Он, кажется, создан для битвы лихой,
Он грудью пошире и крепче в ногах.
Он словно буран, что гуляет в степях...
Хара-Хулатом зовут коня.
Хозяина ждет он, уздою звеня.
Как будто бы хочет сказать: "Хулатай,
Скорее меня напои, оседлай.
Ты сын Албыгана и сам богатырь,
Зовет нас с тобою степная ширь,
Туманная даль, скалистая высь.
Скорее, мой друг, на меня садись!"
Но молод еще богатырь Хулатай,
Боится покинуть отцовский край.
Он вместе с сестрою Алтын-Кеёк
Часто с тоскою глядит на восток,
Туда, где зарницы, играя, горят,
Куда беспокойные ветры летят.
Алтын-Кеёк быстро растет,
Шестьдесят косичек по утрам плетет,
Песни веселые звонко поет,
Но Хулатай не рад ничему -
Дорога дальняя снится ему,
Молодая кровь в груди горяча -
Руки просят стального меча.
Кажется низким любой хребет -
Тяжести лет на плечах нет.
Летят без возврата счастливые дни!
Один за другим улетают они,
Как гуси осенью в небесах,
Дни пролетают у всех на глазах.
Хулатай однажды к отцу пришел
И смелым голосом речь повел:
"Любимый народом отец Албыган,
Тобою мне конь богатырский дан,
Сила, сноровка даны мне тобой.
За это я предан тебе душой.
Хочется мне побывать на воле,
Под светлым небом поездить в поле.
Испробовать мне богатырской бы доли.
Широкую землю объехать мне, что ли?
И в самом деле, не поискать ли другого
Хара-Хулата, как мой, удалого?
Да есть ли на свете такой край,
Где живет, мне подобный, другой Хулатай?"
Отец на сына взглянул сурово
И молвил: "Я слышу хвастливое слово.
Твой век, Хулатай, добротою отмечен.
Тебе не к лицу неразумные речи!
Не об этом, сынок, у тебя забота.
Слава не в каждые ходит ворота.
Не в каждую юрту заходит счастье.
Не каждый под крышей сидит в ненастье.
Поживешь на земле - и увидишь, что много
Людей без крова бредут по дорогам.
Поживешь - и увидишь, что горе и голод,
Злые болезни, нужда и холод
Людям простым не дают покою.
Подумай об этом - и сердце заноет...
Я стар и хочу, чтобы сын мой любимый
Сторожил от набегов наш край родимый,
Чтоб каждому роду главою он стал,
Чтоб мысли и правде просторы он дал,
Чтоб славой народ свой навек увенчал..."
Отцовский наказ - для сына святой
Хулатай прослушал с холодной душой.
Хотел он сказать, что согласен с отцом,
А сам, уходя, думал о том,
Как бы скорее уйти в поход
Туда, где в тумане синел небосвод.
Стал он готовиться в дальний путь.
Кольчугой закрыл богатырскую грудь.
На голову пёрик для боя надел.
(На солнце вечернем он ярко блестел.)
Изогнутый месяцем лук боевой
Шесть раз затянул тетивою стальной.
Решившись, шагнул Хулатай из дверей.
Прощаясь, взглянул на просторы степей.
Доброго слова никому не сказал,
К золотому столбу, торопясь, зашагал.
Хара-Хулата по холке трепал,
Слова ему нежные тихо шептал.
Из юрты сестричка к нему подошла,
Повод отвязанный подала,
Сказала: "Мой милый брат Хулатай,
Где бы ты ни был, - отцовский край
Ни душою, ни сердцем не забывай.
Сила тебе для народа дана.
Пусть не уйдет бесполезно она.
Помни наказ мой, брат Хулатай,
За свободу народа грудью вставай,
Всегда обездоленным помогай,
Радость людскую не нарушай,
Счастье народа оберегай".
Наказ этот, данный родною сестрой,
Хулатай прослушал с холодной душой.
В ответ ни слова не проронил,
На Хара-Хулата ловко вскочил
И рысью поехал улусом большим
Дорогой прямой на тасхыл Кирим.
Распалилось сердце в груди от огня.
Он дернул тин, не жалея коня,
Вздыбился конь, как вихрь степной.
Оскаленный рот - как яр над рекой.
Богатырь поводьев коню не дает -
По большому, как степь, стегну его бьет
Как ветер, понесся всхрапнувший конь,
Через реки скачет взмыленный конь,
Через степи проносится, как огонь.
Такая у лошади смелая прыть,
Что трудно скачки ее уследить -
Открытых глаз не успеешь закрыть,
Закрытых глаз не успеешь открыть.
...Так скрылся из глаз озорной Хулатай.
Отец Албыган родной край
От недругов пришлых оберегал.
Он каждому пешему лошадь седлал,
Раздетому кров и одежду давал.
...Прошло-пролетело двенадцать лет -
И снова от сына известий нет.
Не шлет богатырь долгожданный привет,
Ни одной весточки нет и нет.
И вот на исходе двенадцатого года
Заколебалась земля под крутым небосводом.
Раздался топот Хара-Хулата,
Похожий на ярого грома раскаты.
И тут услыхала земля родная
Голос вернувшегося Хулатая.
Самый смелый и самый могучий,
Ехал он, пыль поднимая тучей,
Ехал он с песней к родному краю,
Ехал, беспечный, забот не зная.
На вершину Кирим-тасхыла поднялся,
От тяжести снежный тасхыл зашатался.
С копя соскочил богатырь Хулатай -
Долго смотрел на отцовский край.
Веселую песню зычно запел,
Возле коня на землю присел
И вдруг, завороженный, окаменел.
Окаменело могучее тело,
На лице улыбка окаменела.
Глаза закрылись. В одно мгновенье
Окаменели руки, спина, колени.
Стал Хулатай, богатырем рожденный,
С человеческим обликом камнем зеленым.
Сестра Хулатая Алтын-Кеёк,
Накинув на голову темный платок,
Запыхавшись, с трудом поднялась на тасхыл,
На колени упала, лишившись сил.
И видит она - на горе высокой
Стоит ее брат скалой одинокой.
На лице улыбка окаменела,
Окаменело могучее тело.
А рядом, в землю уйдя по колено,
Могучий конь девятисаженный
Стоит без движения, окаменелый,
Превращенный проклятием в камень белый...
...Плачет, рыдает Алтын-Кеёк,
Ветер, притихнув, на травы лег,
При виде слез он резвиться не мог.
Не удержать этих слез кровяной поток,
Не удержать этих слез ледяной поток,
Там, на вершине Кирим-перевала
Много горя она познала.
...Албыган с тревогою дочь ожидал.
Смотрел он с тоскою на перевал.
Вбежала дочка к отцу в слезах.
Кто видел ее - безотчетный страх
Тотчас поселялся у них в сердцах.
"Отец мой, - сказала, - отец Албыган,
Сын твой немало объехал стран.
Он землю обширную исколесил,
Да только завет твой не сохранил.
Беднякам обездоленным не помогал,
Радость людскую войной нарушал.
Тогда Хулатая народ невзлюбил
И, проклиная его, решил:
"Тот, кто с каменным сердцем рожден,
Пусть в камень навек превратится он!"
С глубоким вздохом сказал Албыган:
"Мне сын в наказание, видно, дан.
Ах, мой непослушный сынок Хулатай,
Зачем ты поехал в далекий край!
Зачем ты бездомным бродил по свету!
Почему не послушал моих советов!"
...На тасхыле ветры гудят и гудят.
Сизые тучи низко летят.
Куда ни кинешь орлиный взгляд -
Кругом равнинные земли лежат.
И высится там, на горе высокой,
Богатырь Хулатай скалой одинокой.
Близко живущие камень видят,
Далеко живущие о нем слышат...
...Недаром же так говорят в народе:
"Беда никогда одна не приходит".
Вдруг закачалась поверхность земли.
Все горы в тумане, все небо в пыли.
Кто это там ручьями сверкает?
Кто это там лучами стреляет?
Кто это катится шумным потоком
По руслам дорог к горе высокой?
Это стекаются темные силы
Юзут-Хана - царя, как ручьи с тасхылов.
Это война идет шумной волною,
Трижды опоясанная страшной бедою!
На Кирим-тасхыле мечи сверкают.
Недруги недруга вызывают:
"Эй, Албыган, гордец безмерный,
Рубленое мясо ты съел, наверно,
Одежду для боя надел, наверно!
О горе твоем мы давно уже знаем -
Нет у тебя силача Хулатая,
Теперь мы ребра твои посчитаем".
Албыган проворно собрался в бой,
С дочкой простился, с любимой женой.
Жена Ай-Арх голосила звонко -
Носит под сердцем она ребенка,
Видно, родится он в час ненастья!
Видно, ему не увидеть счастья!
Албыган ресницы слезой не смочил,
На коня Ойата ловко вскочил
И рысью поехал улусом большим
Дорогой прямой на тасхыл Кирим.
...На тасхыле ветры в ушах гудят...
Грудами черные тучи летят.
Пришлые недруги плотно стоят -
Сверкает молнией каждый взгляд.
На слова Албыган отвечал словами,
На удар кулаком отвечал кулаками.
С коня он спрыгнул, мечом сверкая,
На пришлых врагов озверевшую стаю.
Полнолунье прошло - Албыган все дерется,
Новолунье пришло, а он не сдается...
"... Уже иссякают последние силы...
Что будет с женою, с дочкою милой?
Что будет теперь с моим милым краем?
Помощи нет, а враги наседают..."
Знал бы отец, что в ту ночь роковую
Жена родила ему дочь вторую!
...О счастье своем ничего не зная,
В жестоком бою Албыган умирает.
"... Имеющий близких, ты честью гордишься.
Прощаясь, ты с ними рядом садишься.
А я умираю во вражеском стане...
Кто рядом со мной на прощанье присядет!
...Имеющий друга, ты счастлив вдвое.
Друг горечь прощанья разделит с тобою.
Мои же друзья умирают в темницах.
Кто нынче придет, чтоб со мною проститься?"
Так шепчет с тоской Албыган, умирая,
О дочке своей ничего не зная...
...У прекрасного утра - прекрасна заря.
Прекрасна дочка богатыря.
Не по дням, по часам на глазах растет,
Уже на крепкие ноги встает.
Над сестричкой своею - Чарых-Кеёк
Плачет, рыдает Алтын-Кеёк.
Ветер, притихнув, на травы лег,
При виде слез он резвиться не мог.
Не удержать этих слез кровяной поток,
Не иссушить этих слез ледяной поток.
...А в это время на гордом тасхыле
Враги Албыгана мечами рубили.
Страданья и боли превозмогая,
С народом прощался отец Хулатая:
"Для отдыха созданный милый край,
Любимый всем сердцем, навек прощай!
Сердце мое в крови закипает,
Закат моей жизни уже потухает..."
Как смерть, побледнела Алтын-Кеёк,
С плеч сорвала темный платок.
Вскинула руки, как крылья, она,
Золотою кукушкою стала она,
И полетела в небо она,
Туда, где бледнела вдали луна.
"Моя победа!" - вскричал Юзут-Хан,
Гордо расправив свой тонкий стан.
Свистит, не смолкая, ременный бич,
Громом летит оглушающий клич:
"Лети, мой голос, во все края!
Народа хозяином буду я!
Реки мои и земля моя!
Отныне ханствовать буду я!"
Он вынул свой меч, и конь Албыгана,
Гордый красавец бело-буланый,
Упал с отсеченною головою -
На камни хлынула кровь рекою.
...Степь застонала под вражьей пятой.
Пепел и дым летят над землей.
Жена Албыгана - красы созданье -
У золотого столба лежит без дыханья.
Повсюду следы разрушенья видны.
Все юрты разграблены и сожжены.
Тому, кто держал против нечисти меч,
Пришлось костьми на землю лечь.
...Лежал Албыган с потемневшим лицом.
До слуха его доносился гром,
Стоны и плач, проклятья и вой,
Но только не мог шевельнуть он рукой,
Не мог он пальцы остывшие сжать,
Не мог он меч над собой поднять.
Отары овец, табуны лошадей
Угонял в неволю враг-лиходей.
Понурив головы, шли скакуны,
Луга покидая родной стороны.
А тех, кто не мог, не желал идти,
Враги убивали, бросая в пути.
...На лицо Албыгана спустилась ночь.
Он знает, что некому горю помочь.
Окаменел богатырь Хулатай,
Не выйдет он в бой за отцовский край,
Окаменевшие пальцы не сможет сжать,
Не сможет меч богатырский поднять.
Одного Албыган предвидеть не мог,
Что живет невредимая Чарых-Кеёк.
Она в шалаше травяном живет,
Она не по дням - по часам растет.
...Ручеек звенит, волною блестя.
Ветер летит, травой шелестя.

Сестра оживляет Хулатая

Близ Хан-Харасуга шумит тайга,
Молодая, как утро, поет тайга.
Мохнатые ветви тянет она
К зеленой цветистой поляне она.
А там, на поляне, стоит шалаш.
Листвою зеленой скрыт шалаш.
Стоит одиноко шалаш травяной.
В нем дочь Албыгана живет под горой.
Однажды сиротка к ручью подошла,
Плетеную вершу рукой подняла.
Огорчилась, скупой проклиная свет.
Ни одной рыбешки в верше нет!
Наутро снова пришла к ручью,
Торопясь взглянуть на добычу свою.
Снова скупой проклинала свет.
Ни одной рыбешки на завтрак нет!..
На третий день поднялась с трудом,
До Хан-Харасуга добралась ползком.
Вынула вершу, а рыбы нет.
Померк для девушки солнечный свет.
Легла в шалаше, как береста, бела.
В голоде ночь с трудом провела.
В жажде, в тоске эту ночь провела.
...Весело светит крутой небосвод.
Вдруг она слышит: кукушка поет.
Вещая птица кого-то зовет,
Вечным покоем уснуть не дает.
Веки открылись, а сердце стучит,
Вещая птица ей так говорит:
"Слушай, уснувшая с болью в груди,
Слушай, забывшая жизни красу.
Счастье лежит у тебя впереди,
Счастье тебе я сейчас принесу.
Статная, встань и покинь свой шалаш,
Силу свою ты для жизни отдашь.
В тайге трехветвистый увидишь саргай,
Три стебелька ты рукой не срывай.
Выкопай белые корни его.
Вдаль посмотри, не сказав ничего,
Вдали ты увидишь вершину земли,
Ветер просторов увидишь вдали.
Гордо взойди на крутой перевал.
Камень там белый когда-то стоял.
Облик коня ему ветер придал,
Дождь его щедро водой поливал.
Рядом увидишь ты камень другой -
Синий камень с мужской головой.
Возьми трехветвистый саргай поскорей,
Отломи и пожуй один из корней
И выплюнь саргая чудесный сок
Каменной лошади прямо в висок.
Корень второй пожуй на зубах
И плюнь в синий камень, отбросив страх.
А третий корень, пожевав, проглоти.
Счастье тебя ожидает в пути.
Радость твоя польет через край.
Счастье тебе принесет саргай,
Брата тебе вернет саргай.
Имя которому - Хулатай.
Вернись ты в шалаш той же тропой,
Там ты увидишь сундук большой.
Быстро сундук тот волшебный открой -
Брызнет искрами свет золотой.
Будет сиять и гореть пред тобой
Блеском жемчужным наряд дорогой.
Надень наряд и возьми платок,
С золотыми каймами белый платок,
Трижды шалаш свой вокруг обойди,
Трижды платком дорогим взмахни
И тогда, славная, увидишь ты
Юрту шестиглавую такой красоты,
Какой ты не видела никогда,
Какой не запомнят былые года.
Слушай, уснувшая с болью в груди.
Слушай, забывшая жизни красу.
Счастье лежит у тебя впереди,
Счастье тебе я сейчас принесу.
Твой отец Албыган - ты это знай.
Твоя мать Ай-Арх - помни ее.
Брат твой родимый - Хулатай.
Чарых-Кеёк имя твое.
Только смотри - здесь не ночуй.
Толком запомни слово мое.
Ты полетишь в дальний улус,
К чудной земле, Чарых-Кеёк.
Вещей кукушкою будешь лететь,
На сосен верхушки будешь смотреть".
Смолкла кукушка.
Шум крыльев тугих
Где-то за дальней горою затих.
Встала, уснувшая с болью в груди,
Встала, забывшая жизни красу,
Видит - сияет ей свет впереди,
Видит, саргай расцветает в лесу.
Стеблей не срывая, копать начала.
Корни саргая с собою взяла,
Ветви саргая с собою взяла,
Быстро взошла на крутой перевал.
Там на вершине камень стоял,
Облик коня ему ветер придал,
Дождь его спину водой поливал.
В ладонях зажала концы ветвей,
Отломив, пожевала один из корней.
И плюнула соком Чарых-Кеёк
Каменной лошади прямо в висок,
И с шумом упал кремневый наряд,
И встала лошадь - Хара-Хулат.
Корень второй взяла она в рот,
Корень второй быстро жует,
В синий камень соком плюет.
Камень упал у нее на глазах.
Комом в груди шевельнулся страх,
Катится эхо в далеких горах...
Пятится девушка - перед ней
Богатырь поднялся из груды камней.
Корень саргая схватила она,
Страх отгоняя, жует она,
Соки саргая пьет она.
Сразу забилось сердце ее,
Все помутилось в глазах у нее,
Упал к ногам травяной покров -
Одежда ее из травы и цветов,
Плечи красивые обнажив,
Груди прелестные обнажив.
Стыд пробежал по спине, как мороз.
Грудь прикрыли пятьдесят кос.
Богатырь, восхитясь, словно к месту прирос,
С губ не слетит ни один вопрос.
Бросив на брата испуганный взгляд,
Чарых-Кеёк обернулась назад.
Скрыться от глаз любопытных спеша,
Стрелой долетела до шалаша.
За ней поспешил Хулатай - ее брат
И конь его верный Хара-Хулат.
...Смолк в отдаленье копытный стук.
Увидела девушка белый сундук.
Тронула крышку поспешной рукой -
Брызнул искрами свет золотой,
Блеском сиял там наряд дорогой,
Белый платок с лучезарной каймой.
Быстро оделась Чарых-Кеёк.
Взяла осторожно белый платок.
Трижды шалаш свой вокруг обошла,
Трижды платком помахала она -
Таких чудес и не знала она,
Такой красоты не видала она.
Хулатай, возвратись, удивленно глядит:
Нет шалаша, юрта стоит,
К золотому столбу он коня привязал,
В юрту вошел и сестру не узнал.
Низкий отвесил хозяйке поклон,
Ласково с ней поздоровался он,
Молча сел у стены на кровать.
Девушка стала стол накрывать,
Родного гостя спеша угощать.
"Эк-кей, дорогая! - сказал Хулатай. -
Меня, мертвеца, из камней подняла,
Потухший огонь ты, радость зажгла,
Друга-коня в награду дала.
Не мучь же молчаньем сердце мое,
Скажи драгоценное имя свое".
"Эк-кей! - отвечала ему сестра. -
Как огонь и угли одного костра,
Так и мы с тобою брат и сестра.
Албыган наш отец - ты это знай.
Ай-Арх - наша мать. Помни ее.
Брат ты мне с именем Хулатай,
Чарых-Кеёк имя мое".
Пока брат с сестрою вели разговор,
Солнце склонилось к вершинам гор.
...Вышла из юрты Чарых-Кеёк.
Взглянула с тоскою на алый восток.
Вскинула руки, как крылья, она,
Светлой кукушкою стала она,
И полетела к небу она,
Туда, где бледнела вдали луна.
Молча сестру Хулатай ожидал.
Тихо с тревогой слова шептал:
"Как тебя, милая, долго нет!
Ярче становится лунный свет.
Черною силой страшна луна,
Как бы тебя не схватила она!
Как бы не съел тебя сильный зверь
С пастью, огромной, как эта дверь!"
Вышел из юрты - сестрицы нет.
Ярче становится лунный свет.
Видит: кукушка летит от огня.
Крикнул: "Вернись, не бросай меня!"
Голос сестры вдруг зазвучал -
То затухал, то нарастал.
"Брат мой, брат мой,
Брат Хулатай!
Землю родную оберегай!
Реки от недругов оберегай!
Знаю я, верю - время придет,
В море вот здесь превратится ручей,
В лугах привольно пастись будет скот.
И радостной будет жизнь для людей!"
...Со стоном на землю упал Хулатай.
Горько тогда зарыдал Хулатай.
Покоя не зная, сестру зовет...
...Лучами сияя, солнце встает,
Возле столба, где конь стоит,
Горе познавший недвижно лежит.
Крыльев могучих шум услыхал.
Птичьих перьев свист услыхал.
Белого лебедя над собой увидал.
Летит этот лебедь и говорит:
"С надеждой летела я в эти края:
Молодца увижу - думала я.
А вижу, собака воет внизу,
Собачью судьбу проклинает свою.
...С надеждой летела я в эти края:
Мудрость увижу - думала я.
Но ветер надежду мою унес:
У столба лежит бешеный пес!"
"Погоди, белый лебедь!
Хулатай закричал. -
Злобой кипит обида моя!
Таких лебедей видывал я!"
...В белую юрту он забежал,
Богатырский лук и стрелу взял,
В лебедя целясь, спустил тетиву -
Стрела полетела, свистя, в синеву.
Подстреленный лебедь камнем упал.
Хулатай за добычею поскакал,
Подъехал и видит: не лебедь убит -
Мертвая девушка здесь лежит.
Плечи закрыли - пятьдесят кос,
Спину закрыли - шестьдесят кос...
Спрыгнул с коня, вынул стрелу,
Кровь из груди полилась на траву.
Хулатай подумал: "Умел я убить,
Как же сумею ее оживить!"
Начал себя по коленям бить,
Начал слезы горячие лить:
"Невестой ты, может, моею была!
Зачем же взяла себе два крыла,
Белые перья надела зачем,
Птицей крылатой летела зачем".
Так Хулатай рыдал три дня,
Потом убитую положил на коня,
К юрте привез, коня привязал,
Красавицу молча на руки взял.
И только к постели ее поднес -
Труп этой девушки камнем оброс,
Окаменело лицо ее,
Окаменело тело ее.
На каменном теле писал Хулатай:
"Каждый живущий помни и знай:
Всю землю обширную обойди,
Под небом сияющим все обойди,
Обшарь, обыщи весь белый свет -
Краше жены Хулатая нет".
Долго стоял он, лишенный сил.
Жену одеялом любовно накрыл,
Полог нарядный рукой опустил.
Вышел из юрты, вскочил на коня,
К кургану подъехал, уздою звеня,
Огромный каменный столб разыскал,
От земли оторвав, на седло поднял,
Коня повернул и назад поскакал,
Камнем дверь юрты легко завалил,
Хара-Хулата галопом пустил.
Мчался вперед Хара-Хулат
Туда, где цветет пышно закат...

Хан-Мерген

В степях недалеко от земли той,
Где проживал Хулатай с сестрой,
Край растилался совсем другой.
Крутой каменистый перевал
Огромного моря сдерживал вал.
Прекрасная Алып-Хан-Хыс там жила,
Стада на лугах буйнотравых пасла.
Хан-Мерген, ее младший брат,
Надев дорогой и красивый наряд,
Шапку дорогую надев,
Звонкую сбрую на коня одев,
Поехал забавы себе искать,
Решил за славою поскакать.
На перевал он заехал шажком,
Хитрым глазом огляделся кругом -
Земля Ах-Хана впереди лежит,
Полог тумана в небе висит.
Ударил коня Хан-Мерген рукой,
Поехал прямо густою тайгой.
На земле Ах-Хана людей не видать.
Но вот поляну пришлось проезжать.
Хан-Мерген удивленно глядит:
Шестиглавая юрта пред ним стоит.
К столбу привязал коня Хан-Мерген,
Косясь на убранство нарядных стен.
Завалена дверь курганной плитой.
Не сдвинуть ее ни рукой, ни ногой.
...Долго он ждал и дождаться не мог,
Подошел к скале, чтоб ступить на порог.
Плечом попробовал юрту открыть,
Спиною толкал, чтобы камень свалить.
Грудью налег и оттолкнул,
Через порог быстро шагнул.
Вошел и видит: стоят на столе
Яства, каких не видал на земле.
Тихо вокруг, никого не видать.
Сбоку присел Хан-Мерген на кровать.
Смотрит на полог, что рядом висит, -
Хозяин, кажется, крепко спит...
Долго сидел, озираясь кругом,
И вдруг решил - кашлянул баском,
За полог спеша заглянуть глазком.
Никто не поднялся. Тогда Хан-Мерген
Встал, не чуя дрожи колен,
Пола не чуя под собой,
Полог поднял робкой рукой.
Девушку спящую видит он,
Красоту слепящую видит он.
Сел на кровать - она не встает.
Даже рукою не шевельнет.
Хотел отвесить низкий поклон -
Камня сырость почуял он,
Камня холод почувствовал он.
На каменном теле прочел Хан-Мерген:
"Каждый живущий помни и знай -
Всю землю обширную обойди,
Под небом сияющим все обойди,
Обшарь, обыщи весь белый свет -
Краше жены Хулатая нет".
Думал встревоженный Хан-Мерген:
"На землю Ах-Хана еду я,
Еду за счастьем по следу я.
Лучшие кони туда сведены,
Богатыри там сильны и стройны.
Для честной битвы они собрались,
Как речки в море, они слились.
С ними бороться буду и я.
И, если согнется сила моя,
Мне не придется на свете жить,
Мне головы на плечах не сносить.
Хулатай побоищам всегда рад.
На битву примчит его Хара-Хулат.
Земля велика, и живет на ней
Немало испытанных богатырей.
Может, окажется хилым он!
Может, нарвется на силу он!
А я Хулатая жену увезу,
Перед сестрой пущу слезу.
Пусть помашет волшебным платком,
Чудным бичом с золотым черенком,
Чтоб жену Хулатая скорей ояшвить.
Горя не зная, буду я жить..."
Так решил Хан-Мерген, хитрец.
С каменным телом домой поскакал.
Через тайгу он путь пробивал.
Очень спешил Хан-Мерген, молодец.
В юрту Хан-Хыс вошел Хан-Мерген.
Положил красный камень на стол золотой.
Сестра Хан-Хыс сказала: "Родной!
Привез ты странную вещь домой.
Кого нежданно захватил в плен?"
"Жену я привез!" - отвечал Хан-Мерген.
Быстро Хан-Хыс к столу подошла,
На каменном теле надпись прочла,
Ту, что писал богатырь Хулатай:
"Каждый живущий помни и знай..."
"Оживи мне жену! - Хан-Мерген попросил -
Сестрица, мне свет без нее не мил!"
Хан-Хыс говорит: "Опомнись, мой брат!"
Хан-Мерген кричит: "Оживи мне жену!
Неужели заставишь везти назад
Куда-то в далекую сторону!
Если не выполнишь просьбу мою -
Меня не увидишь в родном краю!
Ты мне не сестра, я тебе не брат.
Уеду туда, куда брошу взгляд.
И не вернешь ты меня назад!"
Хан-Хыс отвечала: "Ну, что ж, поезжай!
Жену получит один Хулатай".
Со злостью вскочил Хан-Мерген на коня,
Поехал вперед, надежду храня.
Ждал он, что скажет сестра: "Вернись!"
...Из юрты даже не вышла Хан-Хыс.
Вот уж поднялся на перевал,
Но голос сестры не услыхал.
Была непреклонной Алып-Хан-Хыс.
Ни разу ему не сказала: "Вернись!"
С тревогой скакал Хан-Мерген в пыли,
Туда, где виден хребет земли,
Где перевал чернеет вдали.
Плеть подбавляла лошади сил.
На грудь перевала конь заскочил.
Взглянул Хан-Мерген за перевал.
Край незнакомый пред ним лежал.
Пустынные белые степи там,
Громадное тело черпеет там,
Что там такое - не разобрать,
Человеком нельзя назвать,
Черным зверем нельзя назвать.
Стоит внушающая дикий страх
На черной кобыле о трех ногах.
Лицом страшилище земли черней,
Сажени не хватит между ушей,
Пестро-змеиные косы у ней,
Глаза лягушачьи раскосы у ней.
Хан-Мерген от испуга: "Здравствуй!" - сказал
И сразу нежданный ответ услыхал:
"Здравствуй жених, Хан-Мерген мой,
Наконец-то встретились мы с тобой!"
Хан-Мерген чуть-чуть не свалился с коня,
Сказал: "Узнающая меня,
Кто ты, скажи мне, души не тая,
Зачем приехала в эти края?"
"Вышла из болотной тины я,
Отца Юзут-Хана покинула я,
Юзут-Арх - девушка я.
За женихом приехала в ваши края.
Ехала, думая лишь о том,
Какой богатырь будет мне женихом.
Кто первый мне встретится на пути,
За того и замуж придется пойти.
Ты первый мне встретился в поле чужом,
Так, значит, будешь ты мне женихом".
Подумал в отчаянье Хан-Мерген:
"Как же оставить нежданный плен!"
"Юзут-Арх! - он громко вскричал. -
Твоего жениха я давно знал!"
"Кто же жених мой, отвечай!"
"Тебе в женихи наречен Хулатай".
Юзут-Арх сказала: "Не знаю пути,
Чтоб Хулатая быстро найти.
Блуждает где-то, как ветер, он -
Много у света разных сторон.
Ты первый мне встретился в поле чужом.
Так, значит, и будешь мне женихом".
Хан-Мерген взмолился: "Прошу, отпусти,
Я берусь Хулатая тебе найти!"
"Ну, что же, - ответила, - поезжай.
Через двенадцать месяцев богатырь Хулатай
Должен рядом со мной стоять.
Иначе - счастья тебе не видать.
Прискачет к тебе на трех ногах
Кобыла моя, наводящая страх.
Перед тобою, гривой звеня,
Встанет горою средь белого дня,
Слышишь ли ты, несчастный, меня?!"
Каждое слово Хан-Мерген слыхал.
Прочь от страшилища он поскакал.
Он въехал галопом на перевал,
Белое море вдали увидал.
Полог тумана в небе висит.
Земля Ах-Хана внизу лежит.
Видит: столько сошлось людей,
В одну юрту не вместить гостей,
У одного столба не привязать коней.
"Как же, - подумал, - мне их обмануть,
Как мне узнать Хулатая путь?"
И вдруг улыбкой оскалил рот:
"Обмануть я сумею простой народ!"
Стрелой Хан-Мерген с перевала летит.
В руке полумесяцем меч горит.
Ногами под брюхом коня щекочет,
Летит по улусу, а сам хохочет,
Истошным голосом дико орет,
Так что сбежался вокруг народ.
"Стой! Нечистая сила! - кричит. -
Совсем ты меня уморила! - кричит. -
Сверху шкура, внутри кишка,
Совсем ты не слушаешь седока!"
Лошадь направив на народ,
Истошным голосом страшно орет,
Ногами щекочет под брюхом коня,
Машет мечом, сталью звеня.
"Эй вы, стадо богатырей,
Кто хочет жить, говори скорей!
Кто Хулатая укажет мне,
Где он сейчас, в какой стороне?
Если не скажете, на всем скаку
Пустые головы отсеку".
Испуганным голосом кто-то сказал:
"Я, я, Хулатая видал!
С Алтын-Тееком они враги.
За перевалом возле тайги
Который уж день дерутся они.
Не знаю, когда разойдутся они.
Алтын-Тееку уж свет не мил,
Он в битве лишился последних сил.
Сестру Алтын-Поос в обмен посулил,
И Хулатай его не убил.
"Ну, ладно! - вскричал Хан-Мерген, хитрец.
За то, что сказал, ты - молодец.
А то бы всем головы поотрубал!"
...И, смеясь, уехал за перевал.
Смех услыхали богатыри,
Хан-Мергена узнали они.
С досады, опомнясь, на землю плюют,
Свою доверчивость горько клянут:
"Да, если б мы знали, что это он,
Мы б его смяли со всех сторон!"

Встреча Хан-Мергена с Юзут-Арх

Когда Хулатай с Тееком дрались,
К ним подъехала Алып-Хан-Хыс.
"Где же ваш разум? - сказала она. -
Кому ваша драка сейчас нужна?!
Кому ваши ссоры сейчас нужны?!
Врагу Юзут-Хану - царю войны!
Бросьте мечи, поезжайте за мной.
Я награжу Хулатая женой".
Отрезвили упреки богатырей,
Стыдно им стало драки своей.
Руки друг другу пожали они,
Следом за ней поскакали они.
В юрте сели они на кровать.
Стала хозяйка стол накрывать,
Спеша желанных гостей угощать.
Потом поднялась и открыла без слов
На сундуке девять замков.
С девичьим обликом гранит подняла,
Бич с золотою ручкой взяла.
Положив на кровать тело ничком,
О камень три раза хлестнула бичом,
В каменных жилах кровь разбудив,
Сердце остывшее вновь оживив,
Окаменелость с лица сошла,
Окаменелость с тела сошла.
Хулатай удивленно глядит на нее,
Взгляд восхищенный не сводит с нее,
Слово боится одно проронить...
Наконец решился ее спросить:
"На какой земле тебя мать родила?
Из какой реки ты воду пила?
Кто были твои отец и мать?
Как повелели тебя называть?
Кем ты на родине милой была?
Зачем же взяла себе два крыла?
Белые перья надела зачем?
Птицей крылатой летела зачем?"
И так ему девушка говорит:
"С надеждой летела я в эти края.
Молодца увижу - думала я.
В отцовской солнечной стороне
Тоскуют родимые обо мне.
За песчаным хребтом у моря живут,
Дочку свою дни и ночи ждут.
Арган мой отец, Ай-Арго моя мать,
Чибек-Арх велели меня называть.
От горя страдает родная страна -
Закатом пылает лихая война.
К тебе полетела я, Хулатай,
Чтоб спас от врагов ты родимый край".
Пока разговор они так вели,
Хан-Хыс собрала всех людей земли.
Девять дней и девять ночей
Свадьба бурлила, как горный ручей.
...Каждому времени есть предел.
Девятый месяц так пролетел.
Чибек-Арх ребенка отцу родила,
Радость и счастье ему дала.
Хан-Мерген однажды ночною порой
Мальчика выкрал из юрты чужой,
К Юзут-Арх привез, на колени встал
И льстивым голосом прошептал:
"Хулатай тебе сына в подарок прислал!"
"А когда он придет? Почему его нет?
Видно, тебе надоел белый свет?!"
Хан-Мерген закричал: "Не убивай!
Завтра прискачет к тебе Хулатай".
...В тревоге скакал Хан-Мерген на восток.
Похвастаться силой своей он не мог,
Но хитрости было достаточно в нем.
Еще он гордился лихим конем,
Повсюду хвалился званьем своим.
Нарядом чванился дорогим.
К Алтын-Тееку приехал он.
Видит: у столба кони стоят
И тут же привязан Хара-Хулат.
Хан-Мерген в руке бич зажал,
В хозяйскую юрту быстро вбежал.
Видит: сидит Хулатай за столом,
Совсем опьяненный крепким вином.
Хан-Мерген его по лбу ударил раз -
Но тот не открыл затуманенных глаз.
По щеке с силой бичом щелкнул -
Но тот головы не повернул.
Хан-Мерген начал тогда рыдать,
Бичом по коленям себя хлестать.
"Искал я тебя три дня, Хулатай,
Скорее от черта сына спасай!"
Очнулся от крика Хулатай:
"Что с тобой, Хан-Мерген, прошу, не рыдай!"
Но тот голову низко склонил,
Быстро руками глаза наслюнил,
Гладит, как друга, его Хулатай:
"Не плачь, Хан-Мерген, прошу, не рыдай!"
"Да как же не плакать, - сказал Хан-Мерген, -
Сынок твой захвачен врагами в плен!
Пока ты тут был, черт прискакал,
Новорожденного сына с собою взял".
От этих слов Хулатай отрезвел.
Поспешно доспехами зазвенел,
За собою их по полу волоча,
Никому ничего не сказав сгоряча.
Успел Хан-Мерген задать вопрос:
"А что теперь будет с Алтын-Поос?"
"Ты ее заслужил!" - Хулатай сказал.
...Алтын-Теек с крыльца наблюдал,
Весь разговор до конца слыхал.
Ликованья полна Хан-Мергена душа:
Алтын-Теека сестра хороша!
"Слышал, Теек, что сказал Хулатай.
Теперь мне в жены сестру отдай
За то, что услугу я вам оказал,
За то, что я был, как ветер, удал!
На свадьбе пускай не прольет слез
Жена моя славная Алтын-Поос".
...С места рванул Хара-Хулат.
Горы и реки летят назад.
У копя такая смелая прыть,
Что трудно скачки его уследить -
Открытых глаз не успеешь закрыть,
Закрытых глаз пе успеешь открыть.
Полог тумана в небе висит.
Земля Ах-Хана внизу лежит.
Богатыри удивленно глядят:
Как гром, топочет Хара-Хулат.
И так подумали богатыри:
"Знать, Хан-Мерген очень силен,
Раз Хулатая так гонит он!
Сильней Хулатая средь нас не сыскать,
Но даже ему пришлось убегать!
Смотри, он шапку надеть не успел!
Смотри, от испуга он побелел!
А тот, который Хан-Мергену сказал,
Что Хулатая в тайге видал,
Начал хвалиться: "Всех вас
Тогда я от смерти геройски спас!
Если б его разозлили мы,
Давно бы здесь и не жили мы!"
Много было в толпе суеты.
Богатыри глядели, разинув рты.

Встреча Хулатая с Юзут-Арх

Взглянул Хулатай за перевал.
Край незнакомый пред ним лежал.
Пустынные белые степи там.
Громадное тело чернеет там.
Стоит внушающая дикий страх
На черной кобыле о трех ногах.
Каменный панцирь не прошибить,
С ног ударом не повалить.
"Здравствуй, милый жених мой,
К отцу Юзут-Хану уйдешь ты со мной,
В болотной тине мы будем жить.
Тебя я лягушками буду кормить,
Ящериц буду тебе ловить,
Болотной водою щедро поить!"
Хулатай подумал: "Мечом не взять,
А если кобылу в беге загнать,
Тогда трехногую легче сбить,
Легче чудовище повалить".
Так он и сделал. Коня повернул,
За спиною слыша топот и гул.
Шесть стран без устали обскакал
И только коня чуть-чуть задержал,
Видит - чудовище рядом стоит,
На трех ногах из земли торчит.
...Злоба в груди жжет сильнее огня.
Дернул узду, не жалея коня.
Вздыбился конь до небесных высот,
Собой заслонил крутой небосвод.
Хулатай устремляет коня вперед.
По большому, как степь, стегну его бьет.
Проскакал три страны махом одним.
И снова чудовище перед ним.
Пищит тонким голосом, словно мышь:
"Никуда от меня не убежишь!"
Тогда Хулатай, не жалея сил,
На землю чудовище повалил,
Начал ногами мять и топтать,
Начал руками страшно душить.
Юзут-Арх успела его обнять.
Своими ручищами обхватить.
Три раза ударила по спине,
И вдруг Хулатай, точно во сне,
На грудь голову тихо склонил,
Руки могучие опустил.
Его обманом взяла она.
В глазах туманная пелена.
В голове какой-то неясный шум,
В душе смятенье всех чувств и дум.
Теперь он женою ее зовет,
За грубость себя нещадно клянет...
С песнями сели они на коней,
Поцеловались и обнялись,
В болотную тину, ветра быстрей,
С шумом и грохотом понеслись.
Злей Юзут-Арх нигде не найти -
Семь ханов разграбила по пути,
Вокруг истребляя пасущийся скот,
В плен угоняя простой народ.
Юзут-Арх в своей юрте кричит: "Хулатай,
А ну-ка сыночка скорее подай".
Откинула змеиные косы она,
Глаза раскосые щурит она,
Сосок толкает мальчику в рот,
А тот упрямится, не берет,
Головкой вертит, ножками бьет.
Юзут-Арх кричит: "Он какой-то урод!
Материнскую грудь никак не сосет.
Совсем мальчишка на меня не похож.
Скорее возьмите отточенный нож,
Зарежьте, сварите, я его съем,
А то он меня изведет совсем!"
Но тут, пересилив душевный страх,
Прибежала невольница Ай-Арх.
"Зачем же, - сказала, - дитя убивать?
Пройдет шесть дней - он будет сосать.
А сейчас ему надо побольше спать".
Быстро она собрала народ. Сказала:
"Пусть каждый подарки несет,
Арака за столом пусть рекой течет.
Надо младенца нам выручать,
Будем хозяйку мы поздравлять,
Силу и храбрость ее прославлять!.."
Ночь наступила. Вокруг тишина.
В небе стоит одиноко лупа.
Только не спит Ай-Арх одна,
Мальчика быстро берет она.
Тенью из белой юрты спешит,
Каждым мгповеньем дорожит,
Смотрит с опаскою на небосвод,
Хара-Хулата тихо зовет.
"Хара-Хулат мой, конь удалой,
Скачи без устали в край родной.
Там ты найдешь покой и приют.
Может, защитники наши придут,
От гибели страшной всех нас спасут!"
Долю невольничью горько кляня,
Посадила мальчика на коня.
...Ай-Арх смотрела лошади вслед.
Оглянулась - вокруг никого нет.
Хотела бы руки подпять она,
Хотела бы лебедем стать она,
Подняться хотела бы до облаков,
Птицей летела бы в край отцов.
Только не может она летать,
Крыльев могучих ей негде взять.

Первая битва с Юзут-Арх

...Алтын-Поос не могла уснуть.
Бессонница тяжко давила ей грудь.
И вдруг со двора доносится к ней
Ржанье и топот чьих-то коней.
"Проснись, Хан-Мерген! - говорит она. -
Ленивый мой муж, очнись от сна!"
Хан-Мерген проворно с постели вскочил,
Ночную тьму огнем осветил.
И вдруг попятился в страхе назад -
Конь Хулатая Хара-Хулат
Стоит перед ним шагах в шести,
Черную гриву к земле опустив.
А на широкой спине у коня
Сидит младенец светлее дня.
Хан-Мерген осилил нахлынувший страх,
Рванул младенца с коня впопыхах.
Начал бить, колотить и топтать,
Сыном дьявольским называть.
Но тут красавица Алтын-Поос
Поднялась перед мужем во весь рост,
Вцепилась в голову, как могла,
Всей грудью на шею ему налегла.
"Если б с тобою судьба не свела,
Такого младенца и я б родила!"
Алып-Хан-Хыс из юрты спешит,
В темень ночную зорко глядит.
"Да что тут случилось? Скажите скорей!"
Алтын-Поос отвечала ей:
"Видишь, мой муж, проклятый черт,
Красавца мальчика топчет и бьет.
Да если б судьба меня с ним не свела,
Я бы младенца сама родила!"
Хан-Хыс увидела: возле коня
Лежит младенец светлее дня -
Ногти - монеты из серебра,
Волосы - пламя большого костра.
Доброта ей с рожденья была дана.
Младенца с земли она подняла,
Посадила красавца за стол золотой,
Накормила сладкой и сытной едой,
А утром, лишь зори на небе зажглись,
Ночное волненье в душе улеглось,
Играть отпустила младепца Хан-Хыс
С маленьким сыном Алтын-Поос.
...Однажды послышался гул вдали,
Вздрогнули тяжко пласты земли.
Словно огромный вал водяной
С гулом, стремглав, пробежал под землей.
Еще одну ночь без хлопот провели,
Наутро послышался гул вдали.
Снова качнулись пласты земли.
Словно огромный вал водяной,
Снова, стремглав, пробежал под землей.
Алып-Хан-Хыс схватилась за грудь.
Сердце забилось, не может вздохнуть.
Чует - недобрый приходит час.
"Видно, беда настигает нас!"
Третью ночь провела в тоске,
Утром увидела вдалеке:
Кто-то, нежданный, крутой перевал
С силой невиданной зашатал.
Богатырский голос сверху гремит,
От голоса колется крепкий гранит:
"Недаром мы сотни дорог прошли!
Хара-Хулата все же нашли!
Мы разыскали в чужих краях
Сына приемного Юзут-Арх!"
Алып-Хан-Хыс одела детей
В одежду добротную богатырей -
Сыну Хулатая - простой наряд,
Сыну Хан-Мергена - боевой наряд, -
Пояс и пёрик, как солнце, горят.
"Дети мои, - говорит она им, -
Идите сражаться с чудовищем злым.
Ты, сын Хан-Мергена, с Хулатаем схватись.
И помни: в той битве решается жизнь.
А ты, Хулатая несчастный сын,
Подойди к Юзут-Арх смиренно один,
Скажи ей: "Рожден я с чистой душой -
Ни в чем не виновен перед тобой.
Хара-Хулат меня ночью увез.
Я в юрте Хан-Хыс без тебя рос".
И тут же к груди прильни поскорей,
Как будто хочешь понежиться с ней.
Быстро раздвинешь панцирь стальной.
За голое тело схватишь рукой,
Тогда Юзут-Арх сможешь свалить,
Сможешь страшилище жизни лишить..."
Побежали два мальчика к черной горе.
Резво бегут, как в веселой игре.
Сын Хулатая, добежав, сказал:
"Юзут-Арх, о тебе я долго скучал!
Ни в чем пред тобою не виноват -
Увез меня ночью Хара-Хулат..."
Юзут-Арх обомлела от этих слов,
Рукой расстегнула черный покров.
Откинула змеиные косы она,
Глазами раскосыми смотрит она.
И только раздвинула руки она
И только откинула панцирь она,
Ее он руками бесстрашно схватил,
Не жалея своих богатырских сил.
Моря и реки земли Хан-Мергена
Расплескались, сверкая кипящею пеной.
Юзут-Арх, задыхаясь, шипит, как змея:
"Хулатай, настала погибель моя!
Скорей помоги, меня он убьет,
Бороться мочи уже не стает!"
Хулатай, отуманенный силой злой,
Схватил поспешившего в первый бой
Неокрепшего сына Алтып-Поос
И на могучих руках пронес.
Бросил с горы на груды камней.
В улусе слышался хруст костей,
Ребер поломанных страшный хруст,
Как будто ломали засохший куст.
Только он сына схватить успел -
Голос кукушки где-то запел,
Хулатаю песню запела она -
В глазах рассеялась пелена,
В голове затих несмолкающий шум,
В душе - спокойствие чувств и дум,
И в то же мгновенье открылся весь мир -
И разум и зренье обрел богатырь.
Он видит: ребенка собрался убить,
Сыночка родного жизни лишить.
Он видит: стоит Юзут-Арх перед ним.
"Убей побыстрее, и мы убежим,
Убей!" - завывает, земли черней,
Сажени не хватит между ушей,
Пестро-змеиные косы у ней.
Глаза лягушачьи раскосы у ней.
Содрогнулся, увидев ее, Хулатай!
Всю мерзость ее ощутил Хулатай.
Только хотел он руками схватить,
Чтоб тут же поганую раздавить,
Как облаком сажи стала она
И улетела черным-черна.
Кобыла ее на трех ногах
Рассыпалась тут же в туманный прах...

Хитрость Хан-Мергена

Принесла певунья много чудес,
А сама улетела за дальний лес.
Глупый умнеет, а хмурый и злой
Вновь просветлели лицом и душой.
Умерший снова живым встает,
Радостным словом друзей зовет.
Хулатай сыночка к груди прижал,
Сын Хан-Мергена на ноги встал.
В веселье с тасхыла спустились вниз.
Встретила их Алып-Хан-Хыс.
Чибек-Арх сказала: "Мой муж Хулатай,
Драгоценное время зря не теряй,
На битву с ханом народ поднимай!"
Хулатай отвечал: "Зачем нам спешить!
Хочу я в веселье денек пожить.
Хочу, чтоб лилась арака рекой.
Собирайся, народ, на великий той!"
Хан-Мерген привел его в юрту Хан-Хыс,
Подвел к столу и сказал: "Садись!
Баранину ешь, аракой запивай.
Юзут-Арх не страшна тебе, Хулатай!"
Вторая неделя пира идет,
А Хулатай ненасытней все пьет.
Хан-Мерген не дождется, когда он уйдет.
Думает: "Я обманул Хулатая.
Об этом он знает или не знает?
Не хочет ли он в отмщение мне
Жениться на милой моей жене?
Мы шутку сыграем с тобой, Хулатай,
Начни ты ругаться, кричи, нападай,
Алып-Хан-Хыс, мол, мне в жены отдай!
Сестра рассерчает, кричать начнет,
Вот тут уж над ней посмеется народ!"
Совсем опьяненный стоит Хулатай.
"Ну, что же, дружок, - говорит, - давай!"
Хан-Мерген торопит его: "Начинай!
Да только виду не подавай!"
Хулатай был доверчив и прост душой.
Хан-Мерген был с рожденья хитрец большой.
Когда Хулатай начал кричать,
Требуя в жены Хан-Хыс отдать,
Хан-Мерген аракой его напоил
И поскорей на кровать уложил.
Потом он глаза намочил слюной
И начал плакаться перед сестрой:
"Проснется, убьет меня Хулатай,
Хан-Хыс, дорогая, меня выручай!"
"Нет, - отвечает ему Хан-Хыс, -
Да ты опомнись, мой брат, очнись!
Пока голова у меня на плечах,
Пока чернота не поблекла в глазах,
Я одолею любую беду,
Но за него никогда не пойду!"
Тогда Хан-Мерген поднес ей вина,
Всю чашу заставил выпить до дна
И на кровать к Хулатаю отнес.
"Навеки моя ты, Алтын-Поос!
Теперь, Хулатай, для меня ты зять,
Жену мою в жены не сможешь взять!"
А утром он в юрту первым пришел,
Важно уселся за каменный стол:
"Ну, как ты спал, мой зятек Хулатай!
Невеста Хан-Хыс, поскорей вставай!"
От стыда Хан-Хыс заалела зарей.
От стыда Хулатай поник головой.
На разных концах кровати сидят,
Друг другу в глаза от стыда не глядят.
Прошло после свадьбы несколько дней.
Два богатыря возле дверей
Встали, вниманья к себе ожидая, -
Сын Хан-Мергена и сын Хулатая.
Напрасно Хан-Хыс их просила присесть.
"Некогда нам, не затем мы здесь!
Пришли мы просить у родни своей
Для боя способных резвых коней.
Дайте одежду, чтоб плечи закрыть,
Чтоб нечем было судьбу нам корить.
Собаки могут без имени жить,
А мы к вам пришли имена просить.
Чтоб знали люди, как нас называть,
Просим у вас нам прозвища дать".
Когда все люди вокруг собрались,
Черную книгу раскрыла Хан-Хыс,
Желая судьбу сыновей узнать,
Каждую строчку спеша прочитать.
Оскорбились молчанием богатыри,
Взглянули с отчаяньем богатыри:
"Ладно! Коль жалко вам двух коней,
Мы их попросим у добрых людей!
Если одежду жалеете дать,
Пойдем на чужбине ее искать.
Обзаведемся седлом и конем,
Счастье свое на земле найдем!"
От слов этих вспыхнула Алып-Хан-Хыс:
"Рано вы нас укорять собрались!
Черная книга дала мне совет:
Ни коней, ни одежды у вас нет.
К восходу солнца идите тропой,
Увидите моря берег крутой.
И тот, кто в синее море нырнет,
И тот, кто по дну без боязни пройдет,
Карюю лошадь себе возьмет,
Будет могучим он, словно гора,
С именем славным Тюн-Хара".
...Полнеба раскрасил утренний свет.
Богатыри не спеша поднялись на хребет.
Простились, руки друг другу пожав,
Счастья друг другу в пути пожелав.
С места рванул Хара-Хулат -
Горы и реки летят назад.
У коня такая лихая прыть,
Что трудно скачки его уследить,
Закрытых глаз не успеешь открыть.
Открытых глаз пе успеешь закрыть.
Стояли в молчании богатыри,
Глядя на алые крылья зари,
Удивляясь - отчего так земля дрожит,
Слушая топот конских копыт.
Потом, когда скрылся туман вдали,
К восходу солнца пешком пошли...

Битва с Кир-Палых

Зори на небе огни свои жгут.
Под солнцем пешие молча идут.
При звездном сиянье ночью идут.
Тропинками волчьими тихо бредут.
Идут через синий степной простор.
Ползут по отрогам невиданных гор.
В широкой долине у скал крутых
Прохладою море пахнуло на них.
Сын Хулатая другу сказал:
"Я моря такого нигде не видал!
Ты - сын Хан-Мергена, и знатен твой род.
Тебе покорять глубину этих вод.
В блестящее море нырнешь с головой,
Бесстрашно один пройдешь под волной,
И карий конек навек будет твой".
Но тот с опаскою в море глядит:
Волна за волной омывает гранит,
С небесною море слилось синевой,
Не видно с берега берег другой.
"Нет, - говорит, - мой брат дорогой,
Не хочу погибать я в волне морской.
Чем где-то в пучине косточкам гнить,
Лучше уж пешим я буду жить!"
Лицом потемнел Хулатая сып:
"Ну что же, я в море пойду один!"
...Сын Хулатая к воде спешит.
Волна за волной омывает гранит.
Как щука, в морской он пучине плывет,
Могучей рукой осторожно гребет.
И видит: на дне средь ракушек морских,
В бурлящем потоке струй голубых,
Хищная рыба хвостом шевелит,
Огромною глыбой Кир-Палых лежит.
Сын Хулатая, ничего не боясь,
В рыбешку белую обратись,
То к пасти приблизится, то отплывет,
А хищная рыба никак не поймет,
Кто это с нею игру ведет.
Потом раскрыла страшную пасть,
И тут бы рыбешке совсем пропасть,
Но сын Хулатая ловок и смел -
Стрелою в утробу он рыбе влетел.
Острым кинжалом начал колоть
Морского чудовища жирную плоть.
По воде Кир-Палых хвостом бьет:
"Кто там забрался ко мне в живот?"
"Не кричи, злая рыба, - ответил он ей, -
На свете я знаю немало людей,
Но только без имени я один,
Живу безлошадным, несчастья сын!"
Кир-Палых кричит: "Поглупел ты совсем!
Живот мой мягкий ты колешь зачем?
Выйди наружу, не то рассержусь,
С места горою черной сорвусь
И по огромным волнам побегу -
Все люди погибнут на берегу".
"Сын Хулатая с рожденья не трус.
Тебя, нечисть злая, я не боюсь!"
Кир-Палых подумала и говорит:
"Знала: когда-нибудь в мой живот
Непрошеным сын Хулатая вползет.
Так, значит, ты сын Хулатая и есть?!
Никак не пойму я - зачем ты здесь.
Родину разве не любишь свою
Раз поселился в морском краю?"
"Пойми, злая рыба, мой ясный ответ:
Для бедного счастья нигде нет!
Голые плечи мне нечем прикрыть,
Мне нечем жажду свою утолить.
Не только степного друга-коня,
Даже имени нет у меня!
Из конца в конец я всю землю прошел,
А счастья бедняцкого не нашел.
Теперь я приплыл на морское дно, -
Может, окажется добрым оно,
Может быть, силой, смекалкой своей
Счастье добуду для бедных людей".
"Выйди, - Кир-Палых ему говорит, -
И я покажу, где счастье лежит".
"Глупая рыба! - кричит он в ответ. -
Зачем ты мутить задумала свет!
Зря ты хочешь меня обмануть.
К счастью сперва укажи мне путь,
Потом уж наружу я выйти решу,
А пока всю утробу твою искрошу!"
Кир-Палых корчится: "Что ты, постой!
Как-нибудь мы поладим с тобой.
Все по порядку тебе расскажу,
К счастью тропинку тебе укажу.
...Пойдешь ты по дну против струй голубых
Ползком доберись до глубин морских.
Увидишь: скала там большая стоит,
Поток водяной не смолкая гремит.
Огромную дверь ты откроешь с трудом,
Бурлящий поток оттолкнешь плечом.
И сразу в скалу, словно в юрту, войдешь
И карюю лошадь в скале найдешь.
На эту лошадь ты не садись,
За узду руками ты не берись,
Золотую сбрую не тронь на полу.
Ищи другую себе скалу.
В другой скале дверь увидишь ты,
Чудесной, совсем не земной красоты,
Оттолкнешь плечом бурлящий поток,
Откроешь дверь и шагнешь на порог.
Шарик и посох лежат на столе,
Каких никогда не видал на земле.
Один бочок, как луна, блестит,
Другой бочок, как солнце, горит.
Справа морские огни загорят,
Тогда ты наденешь богатый наряд.
С одеждою этой тебе не тужить -
Ни рваться не будет она и ни гнить.
Станешь ты сразу статен, высок,
В руки возьмешь дорогой посошок.
Шарик возьмешь, оседлаешь коня,
Выйдешь наружу ярче огня.
Но только смотри на коня не садись,
За стремя рукою смотри не берись.
Посох потрешь ты чудесным шаром -
Не вспыхнет зарница, не грянет гром,
А встанет Ах-Пуур - белый волк пред тобой,
Волк-богатырь с гривой густой.
Он вместо коня будет тебе,
Он верным помощником будет тебе.
Крепко запомни слово мое:
Албынжи - отныне имя твое.
Друг твой будет могуч, как гора.
Имя ему - богатырь Тюн-Хара.
Алып-Ах-Пуура не надо седлать.
Сядь на него, он будет стоять.
Тогда по затылку потри шаром -
Тронется волк по простору бегом.
Чем ты сильнее будешь тереть,
Тем он быстрее будет лететь.
С ним никакого не надо коня,
Ну, а теперь вылезай из меня!"
...Пошел он по дну мимо струй голубых,
Ползком добрался до глубин морских.
Увидел: скала там большая стоит,
Поток водяной не смолкая гремит.
Огромную дверь отыскал с трудом,
Бурлящий поток оттолкнул плечом,
Слепящим скала осветилась огнем.
Внутрь он вошел, осмотрелся вокруг.
Стоит у столба конь - желанный друг.
Оружье и сбруя лежат на полу.
Но где же другую найти скалу?
Вторую дверь он долго искал,
Обшарил все выступы многих скал.
Но все же нашел и стал открывать.
Скала огнем осветилась опять.
Внутри открытой скалы второй
Солнечный луч бьет широкой струей.
Албынжи без боязни в скалу вошел,
На трех ножках увидел стол,
Сияющий снизу горящим огнем.
Круглый шарик блестит на нем,
А рядом посох лежит костяной,
Волшебный посох с ручкой резной.
Албынжи надевает богатый наряд -
Светится пуговиц длинный ряд.
Пояс шесть раз вкруг себя обмотал,
Пёрик для боя себе подобрал.
Стал он сразу статен, высок,
В руки взял дорогой посошок,
Шарик взял, оседлал коня
И вышел наружу, шлемом звеня.
Посох потер он чудесным шаром, -
Не дрогнуло море, не грянул гром,
А встал перед ним богатырский волк
С белою гривой, мягкой, как шелк.
Албынжи на волка вскочил верхом,
Потер ему гриву чудесным шаром
И вылетел вместе с крутою волной
Со дна на поверхность пучины морской,
Держа в поводу коня за собой.
К берегу волк по воде бежит,
Словно земля, под ним море лежит.
...На прибрежном песке Хан-Мергена сын
В страхе, в тоске сидит один.
Думает: "Где ты, мой храбрый друг?"
Слышит: заухало море вдруг.
Видит: вздыбились волны вокруг.
С волчьей спины Албынжи соскочил,
Карюю лошадь другу вручил,
Одежду ему дорогую дал,
Богатырским поясом стан обмотал.
"Садись поскорей на коня, Тюн-Хара,
Теперь нам в дорогу спешить пора!
К Алтын-Хану поедем сейчас,
Хотя и не ждет он, наверное, нас.
Лучшие кони туда сведены,
Богатыри там сильны и стройны.
Для честной битвы они собрались,
Как речки в море, они слились.
И мы побываем в том славном краю,
Покажем силу и удаль свою.
В состязаньях осилим богатырей,
Чтоб дочь Алтын-Хана стала твоей..."

Месть

То поднимаясь до облаков,
То опускаясь до желтых холмов,
Волк и скакун мчат седоков.
"Стой, белый волк! - Албынжи говорит.
Видишь, дорога вдали пылит.
Придется тебя превратить в посошок,
Чтоб глаз посторонний увидеть не мог".
По шерсти провел он чудесным шаром,
И снова волк стал простым посошком.
Два всадника скачут навстречу им -
Бело-буланый скакун под одним,
Светло-серый скакун под другим.
Слово привета сказали враз,
С богатырей не спуская глаз.
"Далеко ли, близко ли путь ваш лежит? –
Весело им Албынжи говорит. –
На какой земле вы стада пасете?
Из какой реки свою воду пьете?"
"Я - Ай-Мерген, - ответил один, -
Ай-Арх и Ах-Хана любимый сын.
А это мой друг - богатырь Ах-Молат,
Землей он владеет и славой богат.
К Алтын-Хану на свадьбу мы едем с ним,
На состязанье попасть спешим.
А вы что за люди, каких краев?
Поили копей из каких ручьев?"
И так отвечал Албынжи-молодец:
"Вот друг мой! Его Хан-Мерген отец.
А мать прозывают Алтын-Поос.
Он с детства у хана в юрте рос.
Здоровьем он нынче могуч, как гора,
И имя ему богатырь Тюп-Хара.
А я - Албынжи - бедным рожден,
Ханскою славою не наделен.
Отец Хулатай, Чибек-Арх моя мать
Пустили по свету несчастным плутать.
На Хара-Хулате отец Хулатай
На битву поехал в далекий край.
А я, безлошадный, иду пешком,
Пылю по дороге своим посошком".
Сказал Ай-Мерген: "Плохо пешему жить.
Не сладко по свету бродягой ходить.
Хочу я с тобой поделиться конем -
Садись на буланку, поедем вдвоем".
Албынжи восхитился его добротой,
Видно, родился он с чистой душой,
Видно, что с горем давно знаком,
Видно, на свете живет бедняком.
"Спасибо! - тогда Албынжи сказал.
- Я птицей крылатой бы в небе летал,
Да крыльев тугих за спиною нет.
Кладу я, несчастный, тропою след.
Моя судьба сзади вас идет,
Прошу вас, друзья, поезжайте вперед".
"Эк-кей, Албынжи! Мне жалко тебя.
Тебе я открыться хочу, любя, -
Сказал Ай-Мерген, - напрасен твой путь.
Отца Хулатая тебе не вернуть.
Я слышал недавно от добрых людей,
Он снова попал в лапы чертей.
Опять помутился отец твой умом,
Опять распростился с могучим мечом.
Юзут-Арх не отпустит его назад.
Закован в цепи Хара-Хулат".
Богатыри распрощались с ним,
Помчались они, как по ветру дым,
Скрылись за дальним крутым бугром.
Снова он посох потер шаром.
Вскочил на волка, сказал: "Пора!
Не отставай, мой друг Тюн-Хара!"
...Полог тумана в небе висит.
Земля Алтын-Хана внизу лежит.
Видят: в улусе столько людей,
В юрту одну не вместить богатырей,
У столба одного не привязать коней.
Албынжи говорит: "Ну-ка, друг, не плошай,
Смекалку и хитрость свою вынимай!"
Друга схватил он и с силой тряхнул,
Так что подземный послышался гул.
Зеркальце прямо к лицу поднес:
"Ну-ка, - сказал, - взгляни на свой нос".
Тот посмотрел и чуть не упал -
До того он грязным и страшным стал,
В овчину одет, одноглазым стал.
"Ладно, мой друг, смотри не тужи", -
Сказал и встряхпулся сам Албынжи.
Стал он противным плешивым слепцом,
С длинным носом, с кривым лицом.
А карий конь жеребенком стал,
Совсем худым и паршивым стал.
У юрты, где тесно столпился народ,
Слепой на кривого злобно орет,
По желтой плешине посохом бьет.
"Ах ты, проклятый, надул ты меня -
Не мог к коновязи поставить коня!
Меня, слепого, смотри не бросай.
Как в юрту войдем, хану руку подай.
А то, безумный, войдешь молчком,
Всю пищу сожрешь без меня за столом!
Алтын-Хан посмеялся над их худобой,
Велел посадить их рядом с собой,
Спросил, в какой стороне скот пасут,
Из какой реки они воду пьют.
"Да что ты! - воскликнул седой слепец.
- Хозяин наш славный, родной отец,
У таких, как мы, разве есть стада?!
Мы бродим по свету туда и сюда".
"Есть у меня, - сказал Алтын-Хан, -
Драгоценный пояс, украсивший стаи,
Алтын-Арх - моя славная дочь.
Над нею сейчас опустилась почь.
Вот там, куда смотрит твой длинный пос,
Сидит богатырь - Хара-Моос.
Видно, коварному наглецу
Дочка моя пришлась к лицу.
Всех переспорил, всех перебил,
Дочку в невесты себе попросил.
Да, видно, мне прыти его не унять,
Придется мне дочку злодею отдать!"
Слепец сокрушенно качнул головой,
Потом удивленно махнул рукой.
"Э-ге! - говорит. - Слышу женский дух,
Меня никогда не подводит мой нюх.
Скажите мне правду - тут женщина есть?"
Ответили люди: "Чил-Хара здесь,
Хара-Моосу родная сестра,
Она на язык, как иголка, остра!"
"Невеста Чил-Хара! - воскликнул слепец. -
Ну, вот мы с тобою сошлись наконец!"
Весело в юрте хохочет народ:
Чил-Хара старцу руки не дает,
Ногами пинает, в лицо плюет,
А тот к ней с ласками пристает.
Насупил брови Хара-Моос,
Совсем почернел его длинный нос:
"Да долго ли будем напрасно мы ждать?!
Пора состязание начинать!"
Тогда поднялся невестин отец:
"Мой голос, лети из конца в конец!
Пусть же найдется такой стрелок,
Кто с неба сшибет белый платок!
Борец пусть найдется из вас такой,
Кто всех уложит одной рукой!
Тому в награду я дочь отдаю,
Любовь и отраду свою отдаю".
Люди идут, а старец слепой
По воздуху шарит дрожащей рукой.
"Где ты, - кричит, - одноглазый злодей, -
Веди меня за народом скорей.
А то не оставлю тебе ушей!"
Пришли к месту схваток. И тут опять
Слепой Чил-Харе принялся кричать:
"Хочу я, Чил-Хара, бороться с тобой!
Дайте нам, люди, мерий другой!
Невеста моя, без тебя мне не жить,
Я гору готов для тебя своротить!"
Смеется народ: "А ну-ка возьмись,
Да только, несчастный, не надорвись!"
Чил-Хара, губы от злости скривив,
Камень курганный руками схватив,
Высоко подняла его над собой
И снова воткнула другой стороной.
Слепец нащупал камень рукой
И вдруг под хохот, крики и вой
Поднял его ловко, быстро, легко
И кинул с горы далеко-далеко.
Народ удивленный притих вокруг.
В глазах у Чил-Хары мелькнул испуг.
Слепец закричал: "Победитель я!
Теперь ты, Чил-Хара, навек моя!"
Меж тем уже стрелы свистят над горой,
В небо летят одна за другой.
Под Медведицей звездной висит платок
Еще не пробит ни один уголок.
Хара-Моос стрелу пустил -
Только один уголочек пробил.
Чил-Хара своею меткой стрелой
Проткнула платка уголок другой.
Воскликнул слепец: "Несчастья сыны!
Зачем вам, зрячим, глаза даны!
А ну-ка, дайте слепому лук,
Стрелу я пущу из своих рук.
А ты, одноглазый мой верный дружок,
Точнее стрелу наведи на платок".
Он левой рукой натянул тетиву -
Стрела полетела, свистя, в синеву.
Народ зашумел, словно горный поток, -
Разорван был надвое белый платок.
Слепец закричал: "Победитель я!
Теперь ты, Чил-Хара, навек моя!"
Чил-Хара, не выдержав шутки такой,
Наотмашь ударила старца рукой.
Упав, он воскликнул: "Кто меня бьет?"
"Невеста твоя!" - смеется народ.
И только хотел он на ноги встать -
Чил-Хара его оглушила опять.
"Невеста моя, за что меня бьешь?
Разве жених для тебя не хорош?"
Воскликнув, он быстро на ноги вскочил,
Чил-Хару крепко руками схватил.
Скатился с горы народ волной,
Почуяв, что начался страшный бой...
Одноглазый Хара-Мооса бьет,
Слепой Чил-Харе житья не дает.
...Шестой уж день дерутся они -
Над горой от мечей сверкают огни.
С Хара-Мооса слетела спесь,
Алой кровью обрызган он весь.
Кричит: "Чил-Хара, сил не стает,
Мой враг одноглазый меня убьет!
Выйди замуж, спаси меня,
Не то я умру на закате дня!"
Чил-Хара в злобе шипела: "Нет!
Пускай затуманится белый свет,
Пока голова у меня на плечах,
Пока чернота не поблекла в очах,
Приму я охотно любую беду,
Но за слепца ни за что не пойду!"
Под седоком не гнется седла лука,
А ханская честь, как лоза, гибка.
Закричала тут ханская дочь,
Что ей больше терпеть невмочь.
Что согласна женою стать,
Своим мужем слепца назвать.
А слепец говорит: "Постой!
Разговор я не кончил с тобой!
Взять-то тебя я, конечно, бы взял,
Да слух нехороший ко мне прискакал.
Узнал я недавно от добрых людей,
Что вскормлен ребенок грудью твоей!"
"Да что ты! - девица кричит в ответ. -
Почему услыхал ты то, чего нет!"
Слепец говорит ей: "Была молодой -
Мало ли что могло быть с тобой.
А если что было, честно открой!"
"Да нет, - отвечает, - зачем мне врать!
Плохого нечего мне сказать... "
В муках корчился Хара-Моос.
"Поскорей отвечай на вопрос.
Ничего от него не скрывай,
Из рук смерти меня спасай!"
"Ой, жених мой, - сказала сестра,
Заалев, как огонь костра,
- Я сознаюсь перед тобой:
Я была совсем молодой,
Чирис-Меке меня ослепил,
Своей удалью обворожил,
Совсем дурочкой я была
И сыночка тогда родила!"
"Ах ты, гадина! - крикнул слепец. -
Видно, глуп твой знатный отец,
Если будем с тобою жить,
Чирис-Меке ты будешь водить.
Я несчастный, я - старец слепой,
Разве мне углядеть за тобой?!
Вволю мы посмешили народ.
А теперь пусть твой брат умрет!"
...Так и скончался Хара-Моос.
Он много зла народу принес
И камнем в землю навечно врос.
А слепец говорит невесте своей:
"И ты черную кровь пролей!
И тебя я решил жизни лишить,
Чтоб за нос людей но могла ты водить!
Ты лучше других себя считала,
Себе ты мужа в народе искала,
Ну, что же, доля твоя не плоха -
На том свете пайдешь жениха!"
Как ветка, Чил-Хара душой надломилась,
Упав на колени, она взмолилась:
"Сохрани мне жизнь, мой слепец дорогой,
Тебе пригодится сынок мой!
На пегом коне мой Пилен-Тара
Телом крепок, как эта гора...»
"Мне не нужен в помощники кровосос", -
Гордо Чил-Харе слепец произнес
И меч над нею поспешно занес.
На труп брата упала сестра -
Коварная девушка Чил-Хара.
...Алтын-Арх плачет навзрыд:
"Бедное сердце мое болит.
Видно, мой смертный час настал.
От одного отвязалась, другой пристал.
Как мне исполнить наказ отца:
Одноглазого выбрать или слепца?
Как мне душой не скривить перед ним?
Как я буду жить со слепым?
Как по свету его поведу?
За одноглазого лучше пойду!"
В это время слепой стал опять молодцом,
Стройным и статным, с красивым лицом.
А одноглазый трясет головой,
Чтоб сбросить с себя весь наряд срамной.
Друга схватил Албынжи и тряхнул,
Так что подземный послышался гул.
Стал Тюн-Хара не корявым слепцом,
А стройным и гибким, как прут, молодцом.
Дочь Алтын-Хана, узнав о том,
Долго себя упрекала потом:
"Слепой оказался еще милей!
Таких я нигде не видала бровей.
Знала бы раньше, что он такой, -
Мужем моим стал бы слепой!"
Той продолжался несколько дней.
Славили люди богатырей.
Албынжи тихонько другу сказал:
"У Килин-Алыпа есть дочь, я слыхал,
Килин-Арх ту красавицу звать,
Поеду себе ее в жены брать.
А ты со своей молодой женой
Сейчас возвращайся к себе домой".
...Не долго друга ждал Тюн-Хара.
Настала скоро свадьбы пора.
Албынжи вернулся через несколько дней
С прекрасной женой Килин-Арх своей.
И тут был задан такой той -
Текла арака за столом рекой...

Смерть Килин-Арх

Недолго Хан-Хыс с Хулатаем жила -
Одну только дочку ему родила,
Крепкой, смышленой росла Хан-Чачах,
Всегда у нее любопытство в глазах,
Весело песни умела петь,
Голосом, словно чатханом, звенеть.
Как-то сидела одна Килин-Арх.
Вбежала веселая Хан-Чачах.
Искорки смеха блестят в глазах.
"Сколько веселья и смеха кругом!
Килин-Арх, дорогая, пойдем!
Что ты сидишь здесь одна взаперти!
Разве на праздник нельзя пойти?"
"Что ты задумала, Хан-Чачах?
Отвечала ей ласково Килин-Арх, -
Смотри, уже ночь в степи лежит,
Звездное небо над юртой горит,
Поздно идти нам куда-то в улус,
Мужа гневить я напрасно боюсь".
А Хап-Чачах все твердит о своем:
"Ну, тогда мы с подружкой одни пойдем!
Ты здесь в потемках одна грусти,
А нас на гулянье в улус отпусти".
"Ну, ладно! - невестка сказала ей. -
Только назад возвращайтесь быстрей".
Ушла хохотушка с подружкой своей.
Звездное небо стало темней.
Ползет по дороге стадо теней.
Невестка, случайно на дверь посмотрев,
Остановилась, вся заалев.
Стоит Хан-Чачах в углу в темноте -
Те же глаза и как будто не те,
Голос как будто тот и не тот.
Стоит и как будто кого-то ждет.
"Что это я испугалась тебя! -
Сказала невестка, платок теребя. -
Что же ты не пошла гулять?
Зачем ты в юрту вернулась опять?"
И тут же рассеялся глупый страх.
Заговорила опять Хан-Чачах:
"Килин-Арх, дорогая моя,
Да разве тебя оставлю я!
Раз ты не хочешь, и я не пойду.
Лучше я вечер с тобой проведу.
Давай посмотрим одним глазком
Посох волшебный с чудесным шаром!"
"Что ты задумала, Хан-Чачах!
Разве увидишь ты шарик впотьмах.
Албынжи не велел посох в руки брать.
Зачем же мы будем запрет нарушать?"
За полог подружку, сердясь, провела,
С кровати подушку быстро сняла.
"Смотри, - сказала, - да только скорей!"
И шарик зарницей сверкнул перед ней -
Один бочок, как луна, блестит,
Другой бочок, как солнце, горит,
А рядом посох волшебный лежит.
Потом прошептала: "Подушкой накрой
Белый посох и шар золотой.
Волшебство мы в руки не станем брать.
Лучше давай, дорогая, спать.
Холодно, холодно в сердце моем.
В одну постель мы ляжем вдвоем".
...На одну кровать легли вдвоем.
Крепким невестка уснула сном.
Добрая сердцем Килин-Арх,
Что ты видела в милых снах?!
Как тень, над ней поднялась Хан-Чачах.
Не искорки смеха блестят в глазах,
Не улыбка любви на губах лежит,
А злобою страшной лицо горит.
Стала она вдруг сама собой:
Хара-Нинжи коварной и злой.
"Очы-Сарх!" - позвала она.
В открытую дверь заглянула луна.
Сестра Очы-Сарх в юрту вошла,
Встала как вкопанная у стола.
Со смехом воскликнула Хара-Нинжи:
"Богатырем рожденный мудрец Албынжи,
Веселую шутку сыграю с тобой -
Найдешь под подушкой ты стебель сухой
Да войлочный мяч, годный лишь для того,
Чтоб малые дети играли в него.
Волшебный посох отныне мой!
Волшебный шарик отныне мой!"
Так говорила, смеясь, она,
Шарик и посох схватила она.
Сестре сказала: "Следуй за мной!
Надо укрыться во тьме ночной".
Но та повернулась поспешно назад.
На спящую кинула злобный взгляд,
Остановилась молча над ней
С мыслью, которая ночи черней.
...Килин-Арх, простая душой,
Разве ты знала, что ночью злой,
Большая беда случится с тобой?!
Добрая сердцем Килин-Арх,
Что ты видела в сладких снах?!
Очы-Сарх наклонилась над ней
С мыслью, которая ночи черней:
"Албынжи, ты любишь свою жену,
Как звездочки в пебе любят лупу.
Пусть же печаль твое сердце прожжет.
Горе пусть душу твою изгрызет.
Страх пусть всегда с тобой рядом живет,
Потом кровавым на теле взойдет.
Хара-Нинжи рыгнула слюной
И стала пестрой длинной змеей.
Вокруг спящей жгутом обвилась,
Выпучив черные пуговки глаз.
Килин-Арх не может вздохнуть.
Тело змеи страшно давит ей грудь,
Жало тянется к сжатому рту,
Чтобы дыханье ловить на лету. ...
Так и погибла Килин-Арх
В страшных мучениях, в тяжких снах...
Очы-Сарх и Хара-Нинжи
Шипели, как змеи: "Теперь, Албынжи,
Людям геройство свое покажи!"
Хара-Нинжи лисою стала,
Очы-Сарх серым волком стала,
И без дорог побежали они
Туда, где пылали зарниц огни...
...Поздно с гулянья пришла Хан-Чачах.
Молча к невестке прокралась впотьмах,
Рядом в постель неслышно легла,
Рукой осторожно ее обняла.
И, холод почувствовав под рукой,
Шепнула: "Как холодно спать с тобой!"
Тогда Хан-Чачах, ухватись за плечо,
Принялась невестке шептать горячо:
"Родная моя, как ты крепко спишь.
Ты слышишь меня, почему ты молчишь?
Проснись, Килин-Арх, рукой шевельни!" ...
Но та неподвижно лежала в тени.
Вскочила испуганно Хан-Чачах,
По телу ее прокатился страх.
Он вестником горя подкрался к ней
И сделал лицо ее снега белей.
Он дрожью скривил ее тонкий рот
И криком заставил смутить народ...

Вторая битва с Юзут-Арх

Кто горя не знает - в веселье живет.
У Алтын-Теека в юрте народ.
С восхода солнца до вечерней зари
Сидят за столами богатыри.
Хозяйке Хан-Хыс много хлопот -
То новые яства гостям подает,
То песни веселые им поет.
И вдруг увидела впопыхах
Дочку любимую Хан-Чачах.
"Почему ты, как снег, моя дочь, бела?
Зачем ты из юрты средь ночи пришла?"
Слезы у дочки из глаз полились:
"Мать дорогая, Алып-Хан-Хыс,
Душу мою страданье теснит -
Килин-Арх без дыханья лежит,
Похолодела грудь у нее,
Окаменело лицо ее".
Хан-Хыс пошатнулась от этих слов.
В висках у нее застучала кровь.
Подойдя к Албынжи, не может сказать,
Слова не может ему прошептать.
Тревога мелькнула в лице Албынжи:
"Алып-Хан-Хыс, скорее скажи!
Нежданное вижу в твоих глазах,
Горе или радость в твоих словах?"
И так прошептала ему Хан-Хыс:
"Сын мой желанный, мужайся, крепись,
Тяжкое горе в моих словах:
Крепко уснула твоя Килин-Арх,
Похолодела грудь у нее,
Окаменело лицо ее".
...От топота мелко земля дрожит -
Албынжи в свою юрту стремглав бежит,
Бежит с побледневшим, страшным лнцом,
С сердцем, горящим ужасным огнем.
Он полог откинул поспешной рукой.
Лежащая скрыта кромешной мглой.
Тогда он на ощупь приблизился к ней.
Почувствовал - тело льда холодней...
Албынжи подушку рукой приподнял
И страшно зубами заскрежетал.
Нежданное горе он увидал:
Вместо посоха - стебель сухой,
Вместо шарика - войлочный клок.
Гордой поник Албынжи головой,
Горя в душе утаить не смог,
Горячей слезы не смог удержать,
Со стоном глухим повались на кровать.
...Горьких шесть дней, шесть ночей прошло.
Гордо на небе солнце взошло.
Новый день, новый час настал -
Вдруг пошатнулся крутой перевал.
Богатырский голос сверху гремит,
Так что колется крепкий гранит,
Из трещин сыплется каменный град,
Ломаясь, гулко деревья трещат.
"Эй ты, кичливый мудрец Албынжи,
А ну-ка, смекалку свою покажи!
Без шарика ты трусливым стал.
А ну-ка, взберись на крутой перевал!
Важные есть у меня дела -
Отцовский скот я делить пришла!"
Дверь юрты раскрыв поспешной рукой,
Взглянул Албынжи на тасхыл крутой.
Много он недругов увидал.
На Хара-Хулате отца узнал.
Сидел Хулатай, помутненный умом,
Странный наряд одет на нем.
Слились в нем величие и простота,
Весь он двуличие и темнота.
А рядом с ним, высок, как гора,
Сидел сын Чил-Хары - Пилен-Тара,
А слева страшилище злое сидит -
Один бок белизною покрыт,
Другой бок чернотою блестит.
Узнал Албынжи, осилив страх,
В жутком чудовище дочь Юзут-Арх.
Он быстро надел боевой наряд -
На панцире пуговиц длинный ряд.
Стан обтянул пояс тугой,
Голову прикрыл пёрик стальной.
...Сказал Албынжи: "Меч булатный мой,
Настало время идти нам в бой!
Смелыми будьте, мои друзья!
Теперь отступать пред врагом нельзя!"
Так он близким друзьям сказал
И на тасхыл, торопясь, зашагал.
На карем коне Тюн-Хара могучий
Полетел за другом черною тучей,
А сзади мчался Алтын-Теек.
Он от друзей отстать не мог.
Три богатыря на тасхыл поднялись,
Три богатыря за мечи взялись.
Богатырям чудовище громко кричит:
"Страх, видно, сердце у вас леденит?!
Что-то поблек ваш хваленый вид!
Так слушай ты, Албынжи-мудрец,
У нас с Хан-Чачах один отец.
Хочу я народы вокруг покорить,
Хочу я славу с ней разделить,
Отдай мне сестру и сам покорись,
Если тебе дорога твоя жизнь!"
Сказал Албынжи, не потупив глаз:
"Откуда ты, нечисть такая, взялась!
Пока голова у меня на плечах -
Не будет твоею сестра Хан-Чачах".
Эти слова он гневно сказал,
В руке его молнией меч засверкал.
"Дочь черной силы! - кричит Албынжи. -
Имя свое перед смертью скажи.
Чтоб знала земля, моя милая мать,
Вечным проклятьем кого проклинать!"
Чудовище злое, схватясь за живот,
Нагло хохочет и дико орет:
"Меня не узнал ты, проклятый мудрец,
У нас ведь с тобою один отец,
И мать Юзут-Арх у нас одна!
Скоро сюда прискачет она.
Пусть имя мое внушит тебе страх -
Я прозываюсь Хочын-Арх".
Одиннадцать дней продолжался бой.
Туман заслонил небосвод стеной.
Сквозь пыли белую пелену
Совсем не видно ночью луну,
А днем, сквозь пар и коричневый дым
Свет солнца кажется кровяным.
На двенадцатый день раздался зов -
Дикая, страшная песня без слов.
Взглянул Албынжи за перевал -
Юзут-Арх - страшилище увидал.
Взмахнула ужасная пестрым бичом -
В горах раздался раскатистый гром.
Второй раз взмахнула - упала гора,
Как раненый зверь, застонал Тюн-Хара.
Бичом перебитый напополам,
Упал без дыханья к вражьим ногам.
Взмахнула ужасная пестрым бичом -
Кремневые скалы блеснули огнем.
Как кедр, пошатнулся Алтын-Теек,
Но на ногах удержаться не смог,
Грудь его бич трижды обвил И, перерезав, на землю свалил.
Радостно вскрикнула Юзут-Арх,
Злорадство блеснуло в раскосых глазах.
Звонко щелкая ременным бичом,
Подошла к Албынжи и толкнула плечом.
Лишь только хотел он мечом взмахнуть,
Бич трижды обвил богатырскую грудь,
В змеиных объятьях крепко сдавил,
Дыханья свободного сразу лишил.
Юзут-Арх, издав восхищенный клич,
С силой дернула тонкий бич.
Ремень, задрожав, натянулся струной,
До тела прорезав панцирь стальной.
Юзут-Арх рванула второй раз,
Так, что брызнули искры из глаз.
Тонкий ремень, словно черный змей,
Врезался в тело до белых костей.
От третьего страшного силой рывка
Албынжи, наклонясь, застонал слегка.
Послышался хруст перебитых костей.
Хлынула кровь, как горячий ручей.
С перерезанной грудью упал Албынжи,
Темные веки плотно смежив.
"Моя победа!" - кричит Юзут-Арх,
Садясь на кобылу о трех ногах.
Высоко подняв свой ременный бич,
Громогласно вещает победный клич:
"Лети, мой голос, во все края -
Всех ханов хозяйкою буду я!
Реки мои и земля моя -
Ханствовать буду теперь лишь я!"
...Повсюду следы разрушенья видны,
Все юрты разграблены и сожжены.
Тому, кто держал против нечисти меч,
Пришлось костями на землю лечь.
И только хитрец Хан-Мерген уцелел.
Он сладкие речи страшилищу пел.
Он ползал пред ним, не жалея колен,
Продавший родину Хан-Мерген.
Врагам он, о чести забыв, помогал,
Свое жилище он сам разрушал!
...Лежал Албынжи с потемневшим лицом.
До слуха его доносился гром,
Стоны и плач, проклятья и вой,
Но только не мог пошевелить он рукой.
Не мог он пальцы остывшие сжать,
Не мог он меч над собою поднять.
На лице Албынжи наступила ночь.
Он знает, что некому горю помочь -
Нет братьев отважных, нет мудрых сестер
Смертельною пленкой подернулся взор.
...Летят облака в голубой высоте,
Золотистые кости лежат на хребте.
Их дождик ласкает влажной рукой,
Луна им сияет ночною порой,
А днем, когда солнце встает над горой,
Ласкает их радостный луч золотой.
Ветры летят, травой шелестя.
Кости лежат, белизною блестя.

Победа

Сколько дней и ночей прошло,
Сколько воды в ручьях утекло,
Сколько дождей из туч пролилось,
Сколько померкло и вспыхнуло звезд, -
Можно ли точно число их назвать,
Можно ль песчинки в морях сосчитать!
Разграбленный край молчаньем объят,
Ветры степные печально гудят.
Черные тучи в небе летят,
Мертвые кости недвижно лежат.
Дороги дикой травой заросли,
Тропинки степным ковылем поросли,
На месте улусов цветы зацвели.
Тишина и безлюдье в степях живут,
Ветров косяки на лугах пасут.
В какое-то время, в какой-то из дней
Темное небо стало синей.
Словно зарница в небе горит, -
Вещая птица с хребта летит.
Взмахнула вещунья нарядным крылом,
Села, кружась, за ковыльным бугром,
Встряхнулась и, девушкой славною став,
Тонкие косы к груди прижав,
Песню запела, взглянув на восток,
Ту, что певала Чарых-Кеёк:
"Брат мой, брат мой,
Брат Хулатай,
Землю родную оберегай,
Реки от недругов оберегай!
Знаю я, верю - время придет
В море вот здесь превратится ручей,
В степях привольно пастись будет скот,
И радостной будет жизнь для людей!"
Так она пела, Чарых-Кеёк,
Трогая нежно алый цветок.
Взором окинув простор степной,
Слушая лепет волны речной,
Во всем узнавая свой край родной,
Девушка шла чуть приметной тропой.
И вдруг помутился радостный взгляд -
Увидела: кости повсюду лежат,
Навстречу девице никто не идет,
Ответную песню лишь ветер поет.
Летят облака в голубой высоте,
Золотистые кости лежат на хребте...
Девушка, с горя забыв покой,
Плачет и гладит их робкой рукой.
Покраснели глаза от беззвучных слез,
Похолодели щеки и маленький нос.
Плачет прекрасная Чарых-Кеёк.
Ветер, притихнув, на травы лег,
При виде слез он резвиться не мог.
Девушка силы в душе собрала,
Гордую голову подняла.
Встала, сидевшая с болью в груди,
Встала, забывшая жизни красу,
Видит - сияет ей свет впереди,
Видит - цветы заалели в лесу.
Слышится шелест нежных листков -
Сколько костей, столько цветов.
Девушка молча взялась за дела,
Травы целебные рвать начала,
Корни душистые ловко копать
И от земли поскорей очищать,
Греть на ладонях, слезами кропить
И на ветру мимолетном сушить.
Много трудов положила она.
Из облаков выходила луна,
Видела - в травах мелькает платок,
Трудится девушка Чарых-Кеёк,
Хочет поднять из мертвых костей
К бою способных богатырей.
Нет, не напрасны усилья ее!
Нет, не напрасны старанья ее!
Тот, кто любовь в своем сердце хранит,
Тот, кто заботу в душе несет,
Тот свою думу в дела воплотит,
Тот свое счастье всегда найдет!
Начали кости вокруг оживать,
Крепкими мускулами обрастать,
Губы начали воздух ловить,
Воду живую глотками пить.
Встают богатыри, пробуждаясь от сна.
Говором счастья долина полна.
Рыдает от радости Чарых-Кеёк:
"Брат мой, любимый брат Албынжи,
На ноги встань, слово скажи!
Широкие плечи мои болят,
Глаза мои светлые не глядят,
Умерших вас воскрешала я,
Покою не зная, устала я...»
Встал Албынжи, головою тряхнул,
На синее небо с любовью взглянул.
Увидел травы родных степей,
Услышал шорох нежных лесов,
Услышал, как звонко поет ручей,
Услышал ветра призывный зов.
Не мог он стоять, на колени встал
И горсти земли к лицу прижимал.
В пустое жилище они вошли,
Килин-Арх подняли с земли,
Жизни огонь в ее сердце зажгли.
Алып-Хан-Хыс следом пришла,
Принесла с собой радость родного угла.
...Так говорила Чарых-Кеёк:
"Враг наш давнишний коварен, жесток.
Возьмите вот этот волшебный ремень.
Как с ночью борется ясный день,
Как молния мглу пробивает лучом,
Так этот ремень поступает с врагом.
Кинешь ремень на врага, Албынжи,
Крикнешь вдогонку: "Крепче вяжи!" -
И сразу увидишь - враг твой лежит,
Желтым ремнем, словно цепью, обвит.
Слушай меня, мой желанный брат,
Долго ты будешь идти на закат.
Когда полоненная Юзут-Арх
Будет валяться в твоих ногах,
Когда она будет рыдать и стонать,
Себя твоей матерью называть,
Помни, что ложны все просьбы ее,
Каменным сердце должно быть твое.
Только смотри - не убивай!
Рук о страшилище не марай!
Ноги и руки ремнем связав,
Камни огромные к ним привязав,
Дай ее в жертву пучине морской,
Во имя радости нашей людской.
Умом недалек твой отец Хулатай.
Жалости в сердце к нему ты не знай.
Увидишь хребет плоский, как стол,
С черной смолою стоит там котел.
Огни под котлом, не сгорая, горят.
Ключи смоляные в котле кипят.
Кинь Хулатая ты в этот котел,
Чтоб в страшных мученьях он разум обрел.
Потом ты гнездовье врага разруши,
Предателей злобных жизни лиши,
Невольникам слабым свободу дай,
Пусть возвратятся в родимый край.
Дома тебя счастье найдет.
В море вот здесь превратится ручей.
Привольно в степях пастись будет скот
И радостной будет жизнь для людей.
Жеребенка ты вырастишь скакуном,
Сироту воспитаешь богатырем,
Пешему лошадь лихую дашь,
Раздетому кров и одежду дашь".
Каждое слово ловил Албынжи,
Каждый совет повторял Албынжи.
И вдруг замолк дорогой голосок -
Кукушкою стала Чарых-Кеёк,
Взмахнула вещунья упругим крылом
И закружилась над синим бугром.
Взглядом ее Албынжи провожал,
Наказы ее про себя повторял.
Потом он сказал: "Алып-Хан-Хыс,
Жена дорогая, брат Тюн-Хара,
Для вас наступила счастливая жизнь,
А мне собираться в дорогу пора".
Пойду я по следу врага искать.
Шесть лет вам придется меня ожидать.
А коль не вернусь я за этот срок,
Значит, мой путь и тяжел и далек,
Значит, врага я разбить не смог.
Так он сказал и, в волка превратясь,
Вдаль побежал и скрылся из глаз.
Долго бежал он, стремглав, на закат.
Видел - повсюду трупы лежат.
Скот, что не мог за врагом идти,
Злодеи кололи, бросая в пути.
К согнутым соснам людей подтащив,
На сучки подбородками нацепив,
Под громкие крики и злобный смех
Деревьев вершины пускали вверх.
Албынжи зорким глазом все примечал,
Каждого мертвого сосчитал,
Каждый сожженный улус осмотрел
И снова по следу врага летел.
У черного моря близ черной скалы,
Где бьются о камни морские валы,
Увидел и сердцем узнал Албынжи
Злодейку коварную Хара-Нинжи.
Алып-Ах-Пуур на дороге стоит,
На нем Хочын-Арх, развалясь, сидит,
А рядом на острых, как зубы, камнях
Лежит полоненная Хан-Чачах.
Стоит белый волк и не хочет бежать.
Злодеи устали его понукать.
Хара-Нинжи его палкой бьет,
А он, словно вкопанный, не идет.
Албынжи встряхнулся и стал пастушком,
Идет, напевая, махая бичом:
"Меня научила любимая мать,
Как в длинной дороге волком управлять,
А если он встанет нежданно в пути,
Могу его сразу заставить идти!
Хочын-Арх услыхала такие слова
И тотчас голову подняла.
"Пастушок мой, - сказала, - куда ты идешь?
Какую ты песню так громко поешь?"
Сказал пастушок: "Моя милая мать
Меня научила волком управлять".
"Да что ты! - воскликнула Хочын-Арх,
И радость мелькнула в раскосых глазах. -
А ну, научи нас, да только скорей,
А то здесь сижу я уж много дней".
"Что же, могу! - пастушок отвечал. -
Я раньше таким волком управлял.
Только прошу мне шарик отдать,
Чтоб мог я волка заставить бежать".
Долго упрямилась Хочын-Арх.
Напал на нее непонятный страх:
"А может быть, он неведомый дух?!
А может быть, он совсем не пастух?!"
Глядит и не может никак понять,
Но все же решила шарик отдать.
"Возьми, - говорит, - вот этой рукой,
А я подержусь за бочок другой".
Выдернул желтый ремень Албынжи,
Кинул и крикнул: "Крепче вяжи!"
Месяцем меч в руке засверкал,
Каждым ударом врагов убивал,
Без дыханья упала к ногам Албынжи
Нечисть коварная Хара-Нинжи.
Хочын-Арх, издыхая, лежит.
Черная кровь, как смола, кипит.
Поднял Албынжи на могучих руках
Сестру свою милую Хан-Чачах.
Крепко в щеки ее целовал,
Слова утешенья нежно шептал:
"Возвращайся, сестричка моя, домой,
А я поеду дорогой прямой.
Поеду по следу врага искать.
Шесть лет ты будешь меня ожидать
А коль не вернусь я за этот срок,
Значит, мой путь и тяжел и далек,
Значит, врага я разбить не смог...
...И снова вперед Албынжи спешит.
Вдали за тасхылом улус лежит.
Стоит там юрта из черных камней.
У входа - груды белых костей.
Албынжи тяжелую дверь распахнул
И в темную юрту смело шагнул.
Увидел: за каменным длинным столом
Сидит Юзут-Арх, обнявшись с отцом.
Албынжи от злобы весь задрожал,
Но ярость свою в крови удержал.
Юзут-Арх вскочила, косясь на дверь,
Шатаясь, глядит, словно загнанный зверь.
"Мой дорогой! Как ты нас разыскал!
На чем же, нежданный, ты к нам прискакал?
Здравствуй, сынок, приласканный мной!
Со счастьем пришел ты иль с черной бедой?
Вижу тебя по горящим глазам -
Пришел ты со злобой, наверное, к нам".
Подошла к Албынжи и хотела обнять.
"Тебя заждалась твоя бедная мать.
Здравствуй, сынок, дай прижать к груди,
Угощаться к столу поскорей подходи!"
Выдернул желтый ремень Албынжи,
Кинул и крикнул: "Крепче вяжи!"
Ударил проклятую прямо в висок
И молча на берег морской поволок.
...Пучина морская волною шумит.
Гадина злая змеею шипит:
"Мой сын дорогой, пощади, не убей!
Со мною ты будешь сильнее царей.
Тебя я готова всегда почитать.
Неужели ты руку поднимешь на мать!"
Албынжи ни слова в ответ не сказал.
Он камни к ногам и рукам привязал.
Он поднял ее высоко над собой
И кинул в объятья волны морской.
И только утих отдаленный гул
И лишь Албынжи назад повернул,
Навстречу ему бежит Хулатай:
"Мясистая пятка! Жену мне отдай.
Куда ты девал ее - отвечай!"
Выхватил желтый ремень Албынжи,
Кинул и крикнул: "Крепче вяжи!"
Хара-Хулата быстро поймал,
Как мешок, Хулатая к хвосту привязал.
При этом сказал: "Вот тебе мой ответ!"
И молча поехал на черный хребет.
...Огромный котел на хребте стоит.
Как облако, пар над котлом висит.
Огни под котлом, не сгорая, горят.
Ключи смоляные в котле кипят.
Сказал Албынжи: "Несчастный отец!
Твоему позору пришел конец.
Ты прожил разгульную, буйную жизнь,
Теперь уму-разуму поучись!"
...В горячей смоле Хулатай кипит.
Камни молчат, и ветер молчит.
Летят облака в голубой высоте.
Никто не плачет на черном хребте.
Лишь только конь - друг боевой
Гривастой сурово поник головой.
Звонким копытом о камень бьет.
Глядит на котел и призывно ржет.
Албынжи отвернулся, чтоб слезы сдержать.
На камень присел - нет силы стоять.
Взглянул направо - скалу увидал.
Таких он не видел огромных скал.
Со злостью он быстро скалу обхватил
И начал шатать из последних сил.
Поднял над собой, перевернул
И медной вершиной в землю воткнул.
"Я победил! - Албынжи закричал,
И глянул в огромный черный провал,
Где тысячи тысяч несчастных людей
Мучил в неволе враг-лиходей. -
Выходите, свободные, на простор!
Любуйтесь красою высоких гор,
Вдыхайте запах степных цветов,
Слушайте говор прохладных ручьев!
В родные края уводите стада,
Теперь вас не тронет враг никогда!
Много я выстрадал в битве с врагом.
Как ясных звездочек в небе ночном,
Наших страданий не сосчитать...
Но горю больше у нас не бывать!
Теперь вы свободны, друзья мои,
Теперь вы владельцы рек и земли!
Разъезжайтесь по водам и землям своим,
Ведите свой скот к улусам родным!"
Только он кончил - послышался зов,
Вышла женщина из рядов.
"Албынжи, - сказала, - спаситель мой,
Горя немало у меня за спиной.
Довези несчастную в край родной!"
Узнал он Ай-Арх, быстро шагнул,
Ласково руки к ней протянул:
"Ай-Арх, в краю твоем звонкие песни.
Горе твое никогда не воскреснет!"
Арган, испытавший неволи муку,
Подошел и пожал у спасителя руку:
"Как будто мне сон небывалый приснился!
Могу ли уйти я туда, где родился?"
Албынжи оглядел всех счастливым взглядом
И от слов его люди узнали радость:
"Летите, люди, как птицы степные,
На крыльях счастья в улусы родные!"
Как море, на волю хлынул народ.
У каждого сердце в груди поет.
Горят благодарностью лица людей,
Слышатся возгласы пылких речей:
"Спасибо тебе, золотой человек!"
"Заботу твою не забудем вовек!"
"Приезжай к нам в улус, мы тебя угостим!
Все, что имеем, тебе отдадим!"
...На медной скале написал Албынжи:
"Сам прочитай и другому скажи:
Тому, кто захочет наш край покорить,
На нашей земле не придется жить,
Тот же, кто с дружбою к нам придет,
В наших улусах любовь найдет!"
...Ветром летел Албынжи домой.
Знал он, что ждет его счастье, покой,
Радость и ласка родных и друзей,
Светлый поток лучезарных дней.
Вот он - последний крутой перевал.
Отсюда родимый он край увидал,
Долго смотрел, но не узнавал,
Будто в другое место попал.
На месте ручья - море шумит.
Стая гусей над волнами летит.
На лугах привольно пасется скот.
Весело песню пастух поет.
...С почетом героя встречал народ.
Каждый ему угощенья несет,
Песни хвалебные каждый поет.
В разгаре пира в один из дней
Послышался топот могучих коней.
Все вышли из юрты, на запад глядят -
Скачет с хребта Хара-Хулат.
"Гляди, Хулатай! - кто-то сказал. -
Он, кажется, зайца зубами поймал!"
Когда Хулатай до толпы доскакал,
Насмешник, который про зайца сказал,
Язык прикусил и совсем замолчал.
Когда-то был Хулатай молодым, -
А теперь он стал старцем седым,
Похудел Хулатай, бородою оброс,
Поблекли глаза от горючих слез.
Взглянув на людей, зарыдал Хулатай:
"Много беды испытал Хулатай,
С малых лет и до самых седин
Я жил, как бездомный, безродный сын.
В бесславных делах пролетели года,
Теперь их назад не вернешь никогда!"
Албынжи его в юрту с почетом завел,
Усадил на почетное место за стол.
И только начал отца угощать -
Новый гость появился опять.
Рослый, плечистый, красавец лицом,
Стоит, смущаясь, как перед отцом.
"Ай-Мерген! Ай-Мерген! - пронеслось по рядам. -
Он сватать невесту приехал к нам!"
Не сел с гостями за стол Ай-Мерген.
Он девять бочонков вина прикатил,
В пеструю чашу напитки слил,
Поставил средь юрты: "Кто хочет - пей!
Чтоб сердце стучало в груди веселей!"
А сам, наполнив чашу вином,
Встал, поклонившись, перед столом.
"Тебя я прошу, мой отец Хулатай,
Дочь Хан-Чачах за меня отдай!"
Хулатай посмотрел на Алып-Хан-Хыс,
А та опустила голову вниз,
Тогда Ай-Мерген поклонился ей:
"Неужели не сбыться мечте моей!
Неужели нет счастья мне в этих краях!
Отдай мне в невесты дочь Хан-Чачах!"
Тогда Албынжи слово сказал:
"Когда-то я пешим в степи шагал
И друга нежданного там повстречал.
Сказал он мне: "Пешему плохо жить,
Несладко по свету бродягой ходить.
Хочу я с тобой поделиться конем.
Садись на буланку - поедем вдвоем".
И я восхитился его добротой.
Я видел - родился он с чистой душой.
Я понял, что с горем давно он знаком,
Раз честно делился в степи с бедняком.
А звали его - богатырь Ай-Мерген.
Не так ли, скажи мне, мой друг Ай-Мерген?
Коль сватают дочку: молчать нельзя,
Так что же ему мы ответим, друзья?
Будь счастлив с женою, родной человек!
В любви и покое промчится твой век.
Пусть дети мужают, душою чисты,
Пусть горя не знают, как знал его ты".
С такими словами он выпил вино,
Чтоб знал весь народ, что согласье дано.
Сколько радости было кругом,
Сколько вина пролилось за столом,
Сколько песен пропел народ -
Разве все это мой разум сочтет!
Глазами старца смотрел Хулатай -
От счастья ликует родимый край.
Победы творец Албынжи-богатырь
Охраняет народа счастливый мир.
Он каждому роду главою стал,
Он мысли и правде просторы дал,
Он славой народ свой навек увенчал.
Жеребенка он вырастил скакуном,
Сироту воспитал он богатырем,
Пешему лошадь лихую дал,
Раздетому кров и одежду дал.
На душе Хулатая, как днем, светло.
Он с Хара-Хулата снимает седло.
Он гриву старческой треплет рукой:
"Прощай, быстроногий мой друг боевой!
Меня ты, как ветер, по свету носил.
Стремленьем одним ты со мною жил.
И волю свою ты давно заслужил.
Все травы твои на цветущих лугах,
Все воды твои в ручьях и морях.
Твоя трудовая окончилась жизнь.
Не зная седла, на приволье пасись".
Потом он свой меч в руки слабые взял:
"Не раз ты меня в боях выручал.
Как молния, ты над врагами сверкал.
Хозяин твой был беспокоен, суров.
Как часто искал он ненужных боев!
Как часто тебя заставлял он сверкать
В часы, когда должен был ты отдыхать.
Прости, старый друг, и навеки прощай!
Тобою теперь не взмахнет Хулатай".
Потом он свой панцирь в сундук положил:
"Не раз ты меня от стрелы защитил,
Не раз ты меня от меча уберег,
Не раз мне от смерти укрыться помог.
Носить мне тебя не хватает сил.
Твой верный хозяин одежду сменил.
Но знай же - настанет счастливый срок,
Придет богатырь и могуч, и высок,
И светел душою, как горный ручей,
И славен умом и отвагой своей.
Тебя в сундуке он не станет хранить,
Тебя он со славою будет носить".
...Дружит с землею радостный труд.
...Года чередою идут и идут.

Примечания

Былины

Слово "былина" как термин, обозначающий народные песни с определенным содержанием, повествующие о том, что когда-то было, в реальность которого верили, и специфической художественной формой, вошло в научный оборот благодаря трудам И. П. Сахарова в 40-е годы XIX века.