— На этот счет можете быть совершенно спокойны, дон Иниго. Мой сын больше не попадет в ваши руки.

Дон Рамон сказал это так мрачно и, вместе с тем, так многозначительно, что судья вздрогнул и со страхом взглянул на него.

— Подумайте о том, что вы хотите сделать! — воскликнул он.

— О, не беспокойтесь, — отвечал дон Рамон. — Я говорю только о том, что сумею справиться с сыном и не допущу, чтобы он попал на эшафот и опозорил мое имя.

В это время привели лошадь, и судья вскочил на нее.

— До свиданья, дон Рамон, — сказал он. — Будьте благоразумны. Молодой человек может еще исправиться. У него слишком горячая кровь — вот и все.

— Прощайте, дон Иниго, — сухо отвечал дон Рамон.

Судья покачал головой и, еще раз простившись с хозяином, пришпорил лошадь и крупной рысью поехал впереди своего конвоя.

Когда они исчезли из виду, дон Рамон вышел на двор асиенды.

— Позвони в колокол, Эусебио, — приказал он дворецкому. — Пусть все слуги, рабочие и вакерос ждут меня в столовой.

Эусебио с удивлением взглянул на своего господина и исполнил его распоряжение.

«Что бы это значило?» — подумал он.

При первом же звуке колокола сбежались все работавшие на асиенде. Через несколько минут они собрались в столовой. Никто из них не нарушал молчания, — все со страхом ждали чего-то ужасного.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Хесусита со всеми своими детьми, кроме Рафаэля, и села на возвышении, устроенном на одном конце столовой.

Она была бледна. Глаза ее покраснели от слез. Наконец появился и дон Рамон. На нем был костюм из черного бархата, безо всяких украшений, и черная войлочная шляпа с широкими полями, украшенная огромным пером. Массивная золотая цепь спускалась ему на грудь, длинная шпага висела на боку. Лицо его было мрачно, густые брови грозно хмурились, а черные глаза метали молнии.

Трепет ужаса пробежал по рядам присутствующих: дон Рамон Гарильяс одевался так только в тех случаях, когда исполнял обязанности судьи.

Значит, кого-то будут судить? Но кого же?

Заняв место на возвышении, рядом с женой, дон Рамон сделал знак дворецкому.

Тот вышел из комнаты и через минуту вернулся вместе с Рафаэлем. Руки юноши были скручены за спиной. Бледный, опустив глаза, остановился он перед отцом и почтительно поклонился ему.

В начале девятнадцатого столетия в Соноре, — в особенности же, в ее глухих отдаленных от центра округах, преимущественно страдавших от нападений индейцев, — власть отца сохранилась во всей своей неприкосновенности. Он был главой, властелином и верховным судьей своего дома, и то, что решал он, исполнялось безропотно и беспрекословно.

Слуги и рабочие знали, что их господин обладает сильным характером и непреклонной волей, понимали, что он не пощадит Рафаэля, так как выше всего ставил честь своего рода, которая была для него дороже жизни. А потому они со страхом готовились присутствовать при той ужасной драме, которая должна была разыграться между отцом и сыном.

Дон Рамон встал, мрачно оглядел присутствующих и, сняв шляпу, бросил ее около себя.

— Слушайте все! — громко сказал он. — Я происхожу от древнего христианского рода, все члены которого оберегали честь его от малейшего пятна. Я получил от предков чистое, незапятнанное имя и надеялся таким же передать его своим наследникам. Но мой старший сын опозорил его. Он был вчера в игорном доме в Эрмосильо. Произошла ссора, и мой сын поджег дом, несмотря на то, что от этого мог сгореть весь город. А когда один из толпы, которая собралась на улице, вздумал остановить его, он убил этого человека наповал. Что думать о юноше, почти мальчике, у которого уже развились такие дикие инстинкты? На мне лежит обязанность заменить правосудие и вынести приговор. Клянусь Богом, я не пощажу преступника!

Дон Рамон скрестил руки на груди и задумался.

Никто не осмелился замолвить слово за Рафаэля. Все головы были опущены, все сердца замерли от ужаса. Рабочие и слуги очень любили старшего сына своего господина. Они восхищались его безумной смелостью, искусством, с которым он ездил верхом и владел всевозможным оружием, но больше всего ценили в нем доброту и прямодушие — основные свойства его характера. Живя в стране, где человеческая жизнь ценилась весьма дешево, они в душе вполне оправдывали несчастного юношу. У него слишком горячая кровь, и он совершил преступление под влиянием минутной вспышки гнева.

Хесусита встала со своего места. Никогда не осмеливалась она возражать мужу, привыкла всегда и во всем беспрекословно подчиняться ему, и одна мысль о сопротивлении его воле приводила ее в ужас. Но на этот раз она не могла молчать. Она страстно любила своих детей, а больше всех — Рафаэля, своего пылкого мальчика, которого ей так часто приходилось успокаивать и утешать.

— Не забывайте, сеньор, — сказала она, едва удерживаясь от слез, — что Рафаэль ваш первенец, и вы как отец должны быть снисходительнее к нему, чем посторонние. А я… я! — воскликнула она, зарыдав и падая на колени. — Я — его мать! О, умоляю вас, пощадите его! Пощадите моего сына!

Дон Рамон поднял свою рыдавшую жену и посадил ее в кресло.

— Я должен исполнить свой долг, — холодно сказал он, — и буду еще строже к нему именно потому, что он мой сын.

— Что вы хотите сделать? — с ужасом спросила Хесусита.

— Это не касается вас, сеньора, — отвечал дон Рамон. — Обязанность оберегать честь моего дома принадлежит только мне. Вам достаточно знать, что сын ваш уже никогда больше не совершит преступления.

— Неужели же вы сами будете его палачом? — вскричала Хесусита.

— Не палачом, а судьей, — отвечал дон Рамон. — Вели оседлать двух лошадей, Эусебио.

— О Боже, Боже! — воскликнула бедная женщина, бросаясь к сыну и горячо обнимая его. — Неужели же никто не поможет мне.

Все присутствующие были тронуты. Даже у дона Рамона показались на глазах слезы.

— О, он спасен! — с безумной радостью проговорила мать. — Господь сжалился надо мной и смягчил сердце этого железного человека!

— Вы ошибаетесь, сеньора, — возразил дон Рамон и, взяв ее за руку, принудил отойти от Рафаэля. — Участь вашего сына зависит не от меня. Он подлежит правосудию, и я теперь не отец его, а судья.

Он холодно взглянул на сына.

— Дон Рафаэль, — сказал он таким грозным голосом, что тот невольно вздрогнул. — Общество людей — не для вас. Вы оскорбили его своим преступлением. С этих пор до самой смерти вы будете жить не с людьми, а с дикими зверями. Вот мой приговор.

Услышав эти жестокие слова, Хесусита вскочила с кресла, сделала несколько шагов и упала навзничь.

Она была в обмороке.

До сих пор Рафаэль стоял спокойно и не выдавал своего волнения. Увидев же, что мать его лежит без чувств, он не мог сдержаться. Слезы полились у него из глаз, и он бросился к Хесусите.

— Мама! Мама! — отчаянно вскричал он.

— Идем! — сказал дон Рамон, положив ему руку на плечо.

— Посмотрите, сеньор! — воскликнул твердо Рафаэль. — Разве вы не видите? Моя мать умирает!

— Если она умрет, вы будете ее убийцей, — сухо отвечал дон Рамон.

Рафаэль быстро обернулся и как-то странно посмотрел на него.

— Знаете что, сеньор? — сказал он, побледнев и стиснув зубы. — Вам лучше всего убить меня. Клянусь, что я не забуду, как беспощадно отнеслись вы сегодня ко мне и моей матери. Если я останусь жив, я поступлю так же беспощадно и с вами!

Дон Рамон бросил на него презрительный взгляд.

— Идем! — повторил он.

— Идем! — так же решительно отвечал юноша.

Хесусита начала приходить в себя и открыла глаза.

— О, Рафаэль, Рафаэль! — в отчаянии воскликнула она, увидев, что сын ее уходит.

В одно мгновение юноша очутился около матери и несколько раз горячо поцеловал ее, а потом подошел к отцу.

— Теперь я готов умереть, — сказал он. — Я простился с матерью.

Они вышли.

Все присутствующие разошлись. Никто не произнес ни слова, — все от души жалели несчастного Рафаэля.

А Хесусита снова лежала в обмороке.

ГЛАВА IV. Мать

Эусебио стоял у ворот, держа под уздцы двух оседланных лошадей.

— Прикажете мне ехать вместе с вами? — спросил он.

— Нет, — коротко отвечал дон Рамон. Он сел на лошадь и положил перед собой Рафаэля поперек седла.

— Другую лошадь можешь отвести назад, — сказал он, — она не нужна мне.

Он вонзил шпоры в бока своего коня и понесся во весь опор.

Дворецкий грустно покачал головой и пошел к дому.

Как только асиенда пропала из виду, дон Рамон остановился, вынул из кармана шелковый платок, завязал глаза сыну и снова пришпорил лошадь.

Долго продолжалась эта бешеная скачка; в ней было что-то зловещее, заставлявшее сжиматься сердце.