— Как же это может быть плохо? Я сама арабка! Нет, просто он не может больше ценить мужчину, который в работе уступает женщине. Думаю, вы играли первую роль в вашем тандеме с Криспином?

— Возможно, — неохотно допустила Викки. И это было действительно так. Идеи были обычно ее, но Криспин быстро все схватывал и часто лучше нее претворял в жизнь. — Мы работаем вместе очень хорошо, — добавила она.

— Тогда я понимаю, почему Адам думает, что этот мужчина дурак, — торжествовала Умм-Яхья. — Вам с ним не сработаться и за тысячу лет.

— Да почему же? — Викки была искренне удивлена.

Умм-Яхья печально покачала головой:

— Никто вам не сможет объяснить этого, дорогая. Вам предстоит понять это самой.

Она похлопала в ладоши, и целая орава детей вбежала в комнату, галдя наперебой и путаясь в широченных шароварах матери. При виде Викки они примолкли, поедая ее глазами на безопасном расстоянии.

— Мои дети, — объявила Умм-Яхья, хотя нужды в этом не было. Она их представила, вначале сыновей, потом дочь, такую же красивую, как и мать, с теми же прекрасными серыми глазами и классическими чертами лица. У старшего сына, Яхьи, была черная курчавая шевелюра и глубокие карие глаза. Его брат Хабиль был очень похож на него, но с серыми глазами. Девочка была старше братьев. Ее звали Текла, и она оказалась самой любопытной из детей.

— Вы правда приехали из Англии? — спросила она Викки. Она говорила по-английски довольно хорошо, но с присущей арабам резкостью. — Я тоже поеду в Англию, когда подрасту.

— Мы все поедем, — вставил ее брат с полным отсутствием интереса к проекту. — А вы что-нибудь привезли?

Викки засмеялась и кивнула. Кто-то сунул ей перед отъездом коробку конфет, кроме того, у нее были английские монетки и марки, тоже могущие представлять для них интерес.

— Мы покажем вашу комнату, — заявила Текла. — В которой она будет жить? — требовательно спросила она у матери.

Та вздохнула и встала.

— Ваша комната будет рядом с комнатой моей дочери. Комната мальчиков напротив. — Умм-Яхья опять вздохнула. — Нам очень нравится этот дом, хотя он и маловат для нашей семьи. Георгиос все чаще заводит разговоры о переезде куда-нибудь в новые районы, но здесь жить удобнее.

— О, я не выношу переездов! — воскликнула Викки. — Что может быть романтичнее, чем жить на Прямой улице в Дамаске?

Ребята побежали впереди по мраморным ступенькам, отталкивая друг друга и торопясь прийти первыми. Они ворвались в комнату наверху и стали кричать друг на дружку, пытаясь дать англичанке пройти первой.

По западным меркам это была вовсе и не комната. Она отделялась от спальни Теклы только старой занавеской, сквозь прорехи которой была видна белая железная кровать девочки, покрытая ярким одеялом.

По эту сторону занавески также стояла кровать, причем довольно непривлекательного вида. Единственный резной шкафик, в котором Викки могла держать свои вещи, прятался в мраморном алькове, где, очевидно, спали прежние хозяева дома, прежде чем завели кровати. Освещалась комната одним окном, через которое бугенвиллеи протягивали внутрь свои перегруженные цветками усики.

Умм-Яхья огляделась, словно ставя себя на место гостьи.

— Не очень-то комфортно, — произнесла она наконец. — Но у нас счастливый дом.

Викки хотелось обнять ее, но вместо этого она сказала:

— Я очень благодарна вам. Вы так тепло отнеслись ко мне, и Адам не дал мне уйти в отель с Криспином. Мне здесь очень нравится. Надеюсь только, что не буду вам слишком в тягость.

В комнату втиснулись мальчики, борясь за чемодан гостьи, остававшийся снаружи.

— Вы сейчас собираетесь распаковываться? — спросили они в один голос.

Викки открыла чемодан и, достав коробку конфет, отдала ее хозяйке. Умм-Яхья с благоговением вгляделась в английский пейзаж с домиками под соломенными крышами и лебедями на тихом озере, украшавший крышку.

— Ах! — ностальгически воскликнула она. — Англия… Я так хорошо ее помню.

Дети окружили их, чтобы тоже посмотреть, и вторили материнским возгласам удовольствия. Несколькими мгновениями позже они открыли коробку и достали конфеты. Судя по всему, никто из них не собирался покидать комнату, Викки сидела на краю кровати и наблюдала, с каким удовольствием дети рассматривают те мелочи, которые она смогла отыскать для них. Ей очень хотелось распаковать чемодан, и в конце концов она начала это делать, только тогда обнаружив, что этого-то все и ждали. Умм-Яхья и Текла тщательно осматривали каждую деталь ее одежды, комментируя чуть ли не каждый шов. Викки, у которой никогда не было роскошных нарядов чувствовала себя польщенной, когда мать и дочь щедро хвалили ее вещи, и очень скоро почувствовала себя совсем как дома.

Разложив все вещи по местам, она нашла на дне чемодана вешалки. Было бы неплохо развесить некоторые ее платья, но некуда. Умм-Яхья тоже это увидела.

— Ах да. И как я не подумала об этом прежде. Яхья сходит и принесет какую-нибудь веревку, и мы ее повесим вдоль занавески. Не слишком красиво, но…

Викки помогла мальчикам прикрепить веревку к кронштейнам и повесила свои лучшие платья. Таким образом, занавеска стала больше отвечать своему назначению — скрывать комнату от посторонних глаз.

— А теперь, — объявила Умм-Яхья, — вам надо вернуться в магазин. Боюсь, вам придется совершать ежедневно долгую прогулку, зато не будет нужды в общественном транспорте.

Спускаясь по лестнице, она рассуждала о несправедливости платить такую безумную плату за проезд.

— Идите и играйте, дети, — сказала она в самом низу, и дети мгновенно исчезли.

Умм-Яхья сняла с вешалки в холле свою черную накидку и обернула ее вокруг головы, опустив до лодыжек. В ней она стала неотличима от тысяч других женщин, толпящихся на улицах Дамаска. Через тонкую нейлоновую чадру невозможно было увидеть даже ее глаза, в то время как она могла спокойно смотреть на затененный мир вокруг себя. Было странно думать, что она, возможно, никогда не смотрела на Дамаск никаким иным образом.

— Мужу это нравится, — объясняла Умм-Яхья. — Когда я вернулась из Англии, то думала, что слишком современна для чадры, но теперь мне даже иногда она нравится.

Викки засмеялась.

— Под ней не душно? — спросила она. Умм-Яхья хмыкнула.

— Вам надо попробовать, — сказала она, сверкнув глазами из-под черного нейлона. — Это, знаете, может быть очень полезно. Мы, арабы, такие любопытные, что у вас не будет без чадры покоя. Мы будем знать все — где вы были, с кем виделись. Вот поживете и сами поймете.

— У меня нет секретов, — возразила Викки, но Умм-Яхья лишь усмехнулась:

— Пока нет. А Криспин? А как сложатся ваши отношения с Адамом, кто знает? На все воля Божья.

Викки была рада оставить этот предмет на волю Всемогущего. Адам… У них может быть много общего по работе, но не более того. Викки вспомнила, как он пренебрежительно отверг своих новых помощников, как женщину и дурака. Но они ему еще покажут, подумала она. У него не будет никаких поводов жаловаться на их работу…

Умм-Яхья вела Викки мимо лавочек, выстроившихся вдоль Прямой улицы. Жившие здесь евреи издавна славились своими изделиями из металла. Они вплетали латунь в медь, окрашивая их в красный и синий цвета. Мастерство это не угасало, хотя евреев стало меньше, чем прежде. Христиане же работали с деревом. Полоски розового дерева прилегали к абрикосовому, эбенового — к ореху, а затем сливались, достигая желаемого эффекта. Викки хотелось задержаться, посмотреть, но Умм-Яхья неумолимо подталкивала ее вперед.

Вскоре они были уже на шелковом базаре, где на каждом прилавке лежали в ярком беспорядке рулоны знаменитого дамасского шелка. Он сверкал и переливался в руках покупателей, перед которыми рассыпался обнадеженный продавец. Были тут рулоны оранжевого, алого шелка, синего и черного, с серебряным или иными оттенками, плотные или тонкие, как папиросная бумага. Прямая улица составляла только часть пути. Она была как длинный тоннель с просветами наверху, пропускавшими яркий солнечный свет, который падал на скопление велосипедов, ослов и пешеходов.

С шелкового базара Умм-Яхья свернула в узкие улочки, вернее проходы, Сук-эль-Бзурийе, где продавались пряности, парфюмерия и восточные сладости.

— В следующий раз вам будет легче, — успокоила Викки Умм-Яхья. — Это очень просто, рано или поздно вы обязательно попадете на нашу улицу.

Викки оставила свои сомнения при себе. Она с тревогой пыталась запомнить хоть какие-нибудь особые приметы, но по дороге им попадались совершенно одинаковые магазины и лавки, которые было невозможно различить. И вдруг Викки осознала, что они стоят перед магазином «Ароматы Дамаска».