Дмитрий Александрович Емец

Какие чувства связывали Акакия Башмачкина с его шинелью

Толкования повести Н.В.Гоголя

ЖИТИЙНЫЕ ТРАДИЦИИ В ПОВЕСТИ ГОГОЛЯ "ШИНЕЛЬ"

ВВЕДЕНИЕ

В последнее время в научной литературе о Гоголе поставлена проблема отражения в позднем творчестве писателя — периода второй редакции "Портрета" и второго тома "Мертвых душ" — традиций житийной литературы. Совершенно очевидно, что эта проблема достойна пристального внимания и изучения.

Целью данной работы является рассмотрение элементов житийной традиции в повести, обобщение предыдущих исследований, посвященных этой теме, и попытка выработки на их основе целостного взгляда на "Шинель" как на произведение, испытавшее на себе несомненное влияние агиографического жанра.

В работе был проведен анализ общих традиций житийного жанра, объединивших житие преподобного Акакия Синайского и повесть Гоголя "Шинель". Причем, кроме бросающегося в глаза внешнего сходства судеб св. Акакия и героя Гоголя, были прослежены основные общие моменты сюжетного развития: послушание, стоическое терпение, способность выносить разного рода унижения, далее смерть от несправедливости и — жизнь после смерти.

Работа состоит из Введения, трех глав, Заключения и библиографии. Первая глава "Из истории создания и интерпретаций повести "Шинель"" содержит два подраздела: "Акакий Акакиевич Башмачкин" и "Стилевые и композиционные особенности". В главе дается обзор предыдущих попыток рассмотрения "Шинели" с точки зрения житийных традиций, а также излагаются некоторые концепции ее изучения. В разделе "Акакий Акакиевич Башмачкин" приводится традиционное осмысление образа Акакия Акакиевича, определяются и аргументируются основные вехи происходящих с героем изменений, ставших для него роковыми и приведших к гибели. Краткому анализу "Шинели" с точки зрения стиля и композиции посвящен раздел "Стилевые и композиционные особенности". Помимо того осмысляются изменения, произошедшие во второй редакции повести и превратившие "Повесть о чиновнике, крадущем шинели" в произведение с элементами агиографического жанра.

Вторая глава — "Элементы агиографического жанра" — более полно раскрывает заявленную в заглавии тему и обосновывает житийные традиции в повести посредством анализа несомненного сходства текста жития св. Акакия и "Шинели".

Многие места в повести прямо перекликаются с житием св. Акакия, приведенным преподобным Иоанном Синайским в "Лествице". Такие совпадения не случайны, и не являются лишь свидетельством внешнего сюжетного заимствования.

Впервые в науку параллель Башмачкин — св. Акакий ввел голландский ученый Ф. Дриссен. К этой параллели обращались голландский ученый Ван дер Энг, Шкловский, Макогоненко.

На связь "Шинели" со страданиями сорока Севастийских мучеников было указано в работе финского ученого Э. Пеуранен.

Тема житийных традиций в повести "Шинель" продолжает интенсивно разрабатываться. В последнее годы появилось немало новых работ, в которых делаются попытки ее осмысления. Наиболее полно эта тема раскрывается в статьях Ч. де Лотто "Лествица "Шинели"" (22), Ю.Манна "Карнавал и его окрестности" (48) и книге О. Дилакторской "Фантастическое в "Петербургских повестях" Н.В.Гоголя" (20).

Гоголь обращается в "Шинели" к самому процессу порабощения Акакия Акакиевича страстью, проходит с героем по пути, влекущим его к падению. В этом смысле судьба Акакия Акакиевича является примером неосмысленного монашества, напрасного расходования подвижнических дарований.

Интерес к святоотеческой литературе сопровождал Гоголя всю жизнь. Известны многочисленные выписки из Кормчей книги, выбранные места из творений св. отцов и учителей Церкви, а также Церковные песни и каноны. Недавно эти материалы были изданы и стали доступны исследователям.

В последнее время появились несомненные доказательство того, что Гоголь был хорошо знаком с "Лествицей" преподобного Иоанна Синайского и даже делал из нее пространные выписки под заглавием: "Из книги: "Лествица, возводящая на небо". Таким образом, наиболее вероятным представляется, что писатель знал житие св. Акакия по "Лествице".

Заметим, что образ лествицы встречается в самых ранних гоголевских повестях: "Майской ночи", "Сорочинской ярмарке", "Страшной мести", в "Главе из исторического романа." О предстоящей борьбе со "страстями" и восхождении "по скользким ступеням" лествицы Гоголь упоминает в письме к матери от 24 июля 1829 года.

Следует отметить, что житие святого Акакия, являющееся одной из основных частей главы "О послушании", судя по всему было хорошо известно Гоголю и даже собственноручно переписано им и включено в выписки "Из книги: "Лествица, возводящая на небо."

Таким образом, обретается еще одно подтверждение возможной переклички между образами Акакия Акакиевича и св. Акакия.

Каким же образом произошла трансформация "Шинели" в повесть с житийным контекстом? Чтобы понять это, следует обратиться к истории создания повести.

В июле 1839 года, в Мариенбаде, Гоголь диктует М.П.Погодину первый фрагмент своей будущей "Шинели". Завершается же повесть, по всей вероятности, в Риме в апреле 1841 года. Впрочем, вначале, в самое время своего зарождения эта повесть носила другое название — "Повесть о чиновнике, крадущем шинели". Различия между этой "Повестью о чиновнике…" и окончательной редакцией "Шинели" огромны. Происходит переосмысление сюжетного ядра повести. Из повести с анекдотическим сюжетом "Шинель" перерастает в повесть со сложным и противоречивым развитием и преломлением человеческой судьбы, прослеженной не только в этой жизни, но и за ее пределами…

Зачем же Гоголем была предпринята ориентация на житие? Как житийная литература, наряду с сохранением памяти о святых подвижниках, предполагала определенное нравственное воздействие на читателей, так и Гоголь надеется на просветительское влияние своих книг, должное пробудить человеческое в человеке. Очевидно, именно поэтому им и была предпринята ориентация на житийный жанр и использованы некоторые элементы агиографического стиля.

Данная работа не претендует на исчерпывающе полное решение проблемы даже в рамках заявленной темы. Новые факты и более глубокий анализ несомненно вскроют глубинные связи Гоголя и в частности повести "Шинель" с агиографической традицией.

ВВЕДЕНИЕ

В последнее время в научной литературе о Гоголе поставлена проблема отражения в позднем творчестве писателя — периода второй редакции "Портрета" и второго тома "Мертвых душ" — традиций житийной литературы. Совершенно очевидно, что эта проблема достойна пристального внимания и изучения.

Достаточно давно в гоголеведении существует осмысление агиографического подтекста "Шинели", в котором указывается на несомненную перекличку: Акакий Акакиевич Башмачкин — святой Акакий.

Тем не менее, даже после многочисленных исследований, вопрос о принципах связи повести Гоголя с житием св. Акакия в значительной степени остается непроясненным и, как представляется, может быть определенным образом решен только при обращении к жанровому своеобразию "Шинели".

Целью данной работы является рассмотрение элементов житийной традиции в повести, обобщение предыдущих исследований, посвященных этой теме, и попытка выработки на их основе целостного взгляда на "Шинель" как на произведение испытавшее на себе несомненное влияние агиографического жанра.

Несмотря на достаточно хорошую изученность этой темы, последняя точка в ее осмыслении еще не поставлена. В большинстве работ житийные традиции в "Шинели" затронуты лишь мимоходом, без полного и всестороннего анализа, и истина оказывается как бы "рассеяна" по десяткам статей и монографий в неполном и отрывочном виде. Нет ни одного серьезного филологического исследования, рассмотревшего бы тему житийных традиций в повести как центральную. В какой-то мере данная работа и является такой попыткой.

В то же время целью работы не является только анализ и классификация предыдущего опыта.

Исследование не ограничивается лишь вторичной констатацией известных, хотя и рассеянных по разным источникам сведений. В работе рассматриваются стилевые и композиционные особенности повести, и сама "Шинель" осмысляется как произведение несомненно испытавшее влияние житийного жанра.

Важное место в исследовании занимает подробный анализ финала повести, загробных похождений "живого мертвеца". Причем, если в большинстве предыдущих исследований финал повести обычно решался узко-фантастически, как гротеск, ирония или как "торжество правды" (6, 104), то в данной работе мы скорее склонны оценивать его как одно из доказательств несомненного влияния агиографического стиля, которое проявилось в посмертном явлении героя.