У Питерсона закружилась голова, ноги подкосились. Он оперся о стол, сдвинув со своих мест тарелки и бокалы.

— Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду?

— Ушла в глубину, — повторила Сиэла. — Большой Зуб. Мы помним ее кожу на уступе.

— Я тебе не верю. Она была такая быстрая. Она легко могла обогнать кита-убийцу. Я не верю тебе. Она не может быть мертвой.

Сиэла вызывающе вскинула голову.

— Большой Зуб, — стояла она на своем. — Селка ушла в глубину.

Питерсон вскрикнул и тяжело осел на пол. Он так ясно видел свою возлюбленную, такую стройную, такую прелестную в сравнении с этим костлявым существом. Он помнил запах ее волос, помнил ее объятия, ее нежность, чувствовал, как ее зубы вдавливаются в его тело. Его руки еще хранили прохладу ее кожи. Он отчетливо слышал ее смех. Слышал звон бокалов, из которых они пили белые бургундские вина вприкуску с моллюсками и тушеными морскими водорослями, единственной пищей, которую она могла есть.

— Он не проглотил ее. Нет. Не проглотил. Не может этого быть.

— Не проглотил, — согласилась Сиэла. — Мы помним ее кожу.

— У вас есть ее кожа?

Сиэла кивнула:

— Немного. Кусок.

Сквозь застилавший глаза туман Питерсон пристально смотрел на селки. Хранят ли они эту кожу как память о Селке? Могут ли они воскресить ее? Он мучительно старался вспомнить свои беседы с Селкой, когда, насладившись любовью, они шептались долгими ночами, беседы, из которых только теперь начали складываться в единое целое поверья и жизненный цикл этих вездесущих морских существ.

Жизнь заключена в коже. Каждая кожа хранит в себе память о морской жизни, поэтому она так драгоценна. Новые жизни возникают из старых кож. Они как бы продолжают ту же жизнь, хотя часть памяти уходит. Недалеко от потерпевшего крушение военного самолета, в глубокой воде, есть скальный уступ. Там хранятся кожи. Некоторые из них очень старые, они ждут, когда появится новая селки и займет одну из них. Это наш остров. Здесь всегда была отмель и всегда звучал зов Прекрасного Голоса. Мы не можем противиться этому голосу. В определенное время своей жизни мы обязаны идти на его зов. Голос по-прежнему зовет меня. Но я пока не готова.

Итак, внутри старой кожи взращиваются новые жизни. Выходит, если Селка умерла, ее можно вернуть, можно возвратить к жизни существо, которое он любил, можно будет снова смотреть на нее, прикасаться к ней, вернуть часть ее воспоминаний. Эти существа умеют возрождать свои по воле случая доставшиеся им жизни. Питерсон мог вернуть свою возлюбленную.

— Не можешь ли ты принести мне ее кожу? — спросил он.

Стоявшая перед ним селки, похоже, была поражена. Она покачала головой.

— Я должен получить эту кожу. Мне очень нужна Селка. Она приходила ко мне целых три года. Она — часть меня. Я люблю ее. Ее жизнь — в моей коже. Пожалуйста, постарайся понять. Без нее…

Сиэлу трясло. Древовидная фигура распирала изнутри ее тело и причиняла боль. Время пребывания без кожи истекало. Селки необходимо было вернуться в море или же приступить к возобновлению жизненного цикла. Ома тревожно поглядывала на запертый шкаф. Питерсон с мрачным видом вышел из хижины и побрел к берегу.


Селки называли его островом Ушедших. Он был для них магическим местом. С этого острова шел зов, это был зов Прекрасного Голоса, и противиться ему порой было невозможно. Одни из пришедших на этот зов потом еще не раз посещали остров. Другие никогда не возвращались. Ни один селки не знал судьбы Ушедших. Считалось, что они могли этим навлечь на себя беду. У них было множество предрассудков, и все они говорили об извечном страхе этих обитателей моря перед людьми, которые заманивали женских особей в ловушку, а мужских обращали в рабство. Никогда не сбрасывай кожу с приходом дня. Всегда плыви к берегу по серебряной лунной тропе. Кровь селки, в гневе освобождающегося от кожи, вызывает из глубины шторм.

И наконец, самое важное суеверие: никогда не позволяй чужим рукам прикасаться к оставленной на берегу живой коже.

Питерсон проделывал это с Селкой, а теперь — с Сиэлой. И Селка пропала…


Из хижины донесся пронзительный крик, потом звон бьющегося стекла. Питерсон бросился к своей лачуге, прислушиваясь к неистовым ударам металла о дерево. Сиэла визжала, как тюлень, заходясь в животном вопле ужаса и ярости. Он сразу понял причину этого. Стоило ему переступить порог, как Сиэла размахнулась и запустила в него молотком. В шкафу образовалась выбоина, но атаку он выдержал. Там, где Сиэла сорвала со стены ковры, в полутьме сияли старые шкуры селки, а там, где Питерсон сам снял их, полупрозрачно серели их удлиненные контуры. Сиэла обнаружила все пять шкур и, возможно, узнала перекошенные лица некоторых или всех своих сородичей.

— Ушедшие! — завыла она. — Ты! — И потом, чуть не плача, в замешательстве добавила: — Прекрасный Голос.

Теперь она знала, кто он такой, и ее ужас растекался в воздухе леденящими солеными уколами.

— Моя кожа, — прошипела она. — Верни мою кожу.

— Нет. Пока не пообещаешь отдать мне кожу Селки. Принеси мне кожу Селки.

— Кожа нужна двойнику.

Она, конечно, была нрава. Он думал об этом, но теперь его сердцем овладела жестокость.

— Я отрежу от твоей кожи одну руку. Ты легко сможешь плавать и без нее. Согласна?

Селки вздрогнула при мысли о таком увечье.

— Нет. Селка ушла в глубину. Ты не должен прикасаться к коже.

— Я хочу вернуть ее. Ты обязана мне помочь.

— Не могу.

— Тогда не получишь кожу. Не видать тебе твоей кожи. Я оставлю себе. У меня она будет в сохранности.

Питерсону уже пришла в голову новая идея. Он подумал о том, что если доведет селки до безумия, то ему легче будет с ней справиться. Раньше он не считал себя холодным, бессердечным человеком, однако теперь в нем заговорила такая жестокость, которой он прежде за собой не знал. Вот что способно сотворить с ним разбитое сердце!

Сиэла была в отчаянии, она буквально растворялась в нем. Она выбежала из хижины, и Питерсон не стал ее удерживать. У него безумно застучало сердце, когда до него дошло, на что он решился ради собственных амбиций, ради любви к Селке.


Сиэла попыталась вернуться в дом, по Питерсон захлопнул перед ней дверь. Он стоял в полутемной комнате, прислонясь к шкафу, где мокла в морской воде кожа селки, и думал о том, как посмеялась бы Селка, увидев орущую и барабанящую по двери молотком новенькую.

Когда на остров опустились сумерки, бедняга побрела, согнувшись, кромкой моря, а как только взошла луна, она отплыла от берега по серебряной тропе. Она боролась с мощным приливом до тех пор, пока уже на заходе луны ее не вынесло обратно на берег. Это было жалкого вида, до предела измученное, умирающее существо. Всю ночь селки извивалась в агонии позади хижины, а на рассвете древесный остов начал изнутри вспарывать ее тело.

Питерсон шел по бледному кровавому следу, который тянулся по каменистой земле вглубь острова. Сиэла из последних сил ковыляла впереди. Она казалась полупрозрачной, однако изогнутый зеленовато-коричневый древовидный костяк придавал ее фигуре странную динамичность, словно внутри ее тела горел, завихряясь, зеленый костер. Время от времени между плеч у нее вздувалась ухмыляющаяся рожа. Руки Сиэлы при этом порхали, а удлиненные пальцы то и дело тыкали в своего преследователя. Это существо следило за Питерсоном, что, в сущности, не имело значения.

Селки выбралась из глубокой воды на берег и, чтобы стать женщиной, сбросила там свою морскую кожу. Теперь она пришла к деревьям, чтобы избавиться от человеческой оболочки и обрести древесную форму. Дерево выпирало из него, как выбирающееся из куколки насекомое. Оно вибрировало, дребезжа и повизгивая. Оно вспарывало длинными ногтями и в клочья раздирало кожу у горла и на бедрах, разрывая жировую ткань и помогая высвободиться искривленным конечностям. Своими формами эта фигура не отличалась от человеческой, и Питерсон, наблюдавший за этим действом из-за камней сквозь просвет в колючем терновнике, испытал отвращение при виде распухшей искрящейся промежности странного существа. Ему сразу вспомнилось гротескное, еще в языческие времена высеченное в камне изображение женского естества, весь этот усмехающийся, зияющий ужас женской утробы, которые одни называют Шила-на-гиг[76], а другие — Кали[77]. Потребительский, тошнотворный образчик женщины как природы и как женщины. Гоблин, карлик, женский аспект насильственного воспроизводства.

Она выбралась из сброшенной плоти женщины-селки, содрогаясь и что-то щебеча сквозь мелкие зубы, мелькавшие под желтыми губами, потом вдруг, не сходя с места, вывалила из себя зловонную кучу, освободившись от рыбьей сущности своего предыдущего воплощения.