Вновь вавилонское столпотворение.

— Это все ваши штучки. Это вы его науськали, — улавливаю я голос Тру.

— Это вы подговорили отца? — кричит Адам.

— Вам не видать компании как своих ушей, — предостерегает Питер с несвойственной ему горячностью.

Даже Тейлор нападает на меня:

— Но это же удар ниже пояса!

Я знал, что этого не избежать. Я не удивлен. Но разве это не больно? Конечно, больно. Я пытаюсь успокоить себя и говорю, что все эти несправедливые упреки брошены мне в пылу негодования, в раздражении, потому что никогда не сомневался, что мальчики относятся ко мне с искренним почтением и не подвергают сомнению мои высокие моральные принципы.

— Еще до сегодняшнего утра мне не было известно содержание дополнительного распоряжения, — оправдываюсь я. — Ваш отец ни разу не обсуждал со мной эту... эту тонтину. Иначе я непременно бы...

Но Тру не дает мне закончить:

— Да бросьте! Не буду говорить за всех братьев, Ноулан, но что касается меня лично, то и речи быть не может, что я когда-нибудь женюсь, так что проблема вашего наследования весьма спорна...

— Ваше здоровье. — Адам поднимает воображаемый бокал за его холостяцкую жизнь.

Питер стряхивает пылинку со шляпы и кивает в знак согласия. Тейлор улыбается с отсутствующим видом, продолжая что-то чиркать в записной книжке.

Должен признаться, я вздохнул с облегчением, видя, что буря стихла столь же быстро, как и началась. Полагаю, этим я обязан их неколебимой вере в свою холостяцкую стойкость.

Уходя, они даже пожали мне руку, а Тейлор похлопал меня по плечу и выразил пожелание, чтобы ни у кого не осталось обиды.

С непритворной радостью я тоже желаю им всего наилучшего и провожаю до выхода. С облегчением говорю себе, что наконец все позади, и я свободен как ветер, но не тут-то было: Джессика сидит на прежнем месте и пристально разглядывает меня.

Я возвращаюсь, напустив на себя безмятежный вид, а она сидит нога на ногу в огромном кожаном кресле с подлокотниками-крыльями, в безупречном белом льняном костюме, седые волосы коротко подстрижены и уложены рукой мастера. Как всегда, в голове проносится мысль: Вот женщина, которая источает яд и обаяние, а порой — как сейчас — откровенное недовольство.

— Честное слово, Джессика, я не желаю быть последним участником этой тонтины. Можете мне поверить. И на состояние ваших внуков не посягаю.

— Не несите чушь, Ноулан. Никто вас ни в чем не подозревает.

Я несколько смущен.

— Вы на меня не сердитесь?

В ответ она посылает мне чарующую улыбку. У меня будто гора с плеч падает.

Джессика встает и направляется к двери. У нее походка юной девушки.

В дверях она задерживается и поворачивается ко мне.

— Итак, — бросает она, глядя мне прямо в глаза и не видя меня, — Александр задумал лишить меня правнуков, а своих сыновей — радостей семейной жизни. Он нимало не сомневается, что его мальчики предпочтут деньги любви. Ну что ж, посмотрим.

Загадочная улыбка застывает на ее губах, когда наши взгляды встречаются. Я не дышу.

Наконец, выдохнув, я говорю с запинкой:

— Задал он задачку ребятам... что и говорить.

Джессика продолжает улыбаться, но в глазах ее пляшут бесенята.

— Ну что ж, поживем — увидим.

Она покидает зал. Я провожаю ее взглядом, но на душе у меня кошки скребут.

* * *

Я рассказал вам о том, как все происходило, но до сих пор меня не оставляет беспокойство. Надо знать Джессику — знать этот ее умный, проницательный взгляд... Не сочтите за грубость, но на этом я бы хотел закончить.

— Дорис, у меня приступ мигрени. Пожалуйста, принесите мне аспирин. Самый сильнодействующий!


Глава первая

— Адам? Адам? Где ты?

Адам Форчэн перевернулся на другой бок и накрыл голову подушкой.

— Адам? Да проснись же, черт тебя побери, и возьми трубку!

Адам застонал. Глаза его закрыты. Он нехотя сбрасывает подушку и ощупью пытается найти трубку, которую выронил, сняв с аппарата.

— Адам! — резкий низкий голос был настойчив. — Адам! Дело очень важное. Просыпайся!

Рука Адама падает на край кровати, пальцы нащупывают потерянную трубку. Все так же нехотя он сжимает пальцы и подносит другую руку к пылающему лбу.

— Я уже встал, я уже встал, — бормочет он, поднося трубку к уху. — Где горит?

— Под тобой, вот где!

— Пит? Это ты, Пит?

— Малость перебрал вечером?

— Перебрал? Ерунда! — врал Адам, скосив глаза на циферблат. — Пять? Черт побери, у меня в пять тридцать встреча с партнером по теннису. — Он начал шарить в поисках флакона аспирина.

— Адам, сейчас пять утра.

— Пять утра? — И почти крича: — Пять утра? — Одним рывком он принял сидячее положение. — Пити... кто-нибудь... умер?

— Да нет, Адам. Никто не умер. Но если ты не возьмешь себя в руки и не отправишься в денверский универмаг к восьми, тебя, меня, Тру и Тейлора можно будет считать покойниками.

— Ты меня путаешь, Пит.

— Я только что получил сообщение от Келлехера: профсоюз объявит забастовку, если мы немедленно не отреагируем на требования, выдвинутые работниками.

— Келлехер?

— Послушай, Адам, я отлично понимаю, что ты в гробу видал все, что связано с бизнесом, но имя Келлехера должно же что-то говорить тебе. Это наш денверский директор. Он в нашем деле уже двадцать три года.

— Ах, Келлехер!.. — Адам вяло опустился на подушку, прижав ладонь ко лбу. Голова буквально разламывалась на куски.

— Сядь, Адам!

Голос прозвучал как команда. Адам вернулся в сидячее положение.

— Теперь слушай внимательно. Никаких особых действий от тебя не требуется. Все, что от тебя просят, — это устроить прием, выслушать жалобы, сделать для себя заметки, обаятельно улыбаться и убедить парламентеров, что все их замечания будут приняты к сведению.

Адам кивал головой, хотя мысли его витали в облаках: трубка покоилась между ухом и плечом, а руки безрезультатно сражались с флаконом аспирина, который он отыскал наконец в одном из ящичков туалетного столика, и крышка которого никак не поддавалась.

— Ты слушаешь, Адам?

— Да, слушаю... — Отвинтив кое-как колпачок, Адам сунул пару таблеток в рот и проглотил, не запивая.

— Повтори, — потребовал Пит.

Адам сдвинул брови.

— Послушай, Пит. Я как-никак твой старший брат, а не какой-нибудь малолетний недоумок. Нечего со мной так разговаривать!

— Ну, извини. — В голосе Питера Форчэна послышались нотки раскаяния. — Так ты будешь к восьми?

— К восьми?

— Я уже сказал Келлехеру, что ты встретишься с Андерсон ровно в восемь.

— С Андерсон?

— Ну да, профсоюзным боссом.

— Ах да. Понятно. Андерсон. В восемь.

— В денверском отделении. В моей конторе.

— В твоей конторе... А почему бы тебе не быть в твоей конторе?

— Потому что я здесь — в Женеве. И пробуду тут всю неделю. А Тру все еще в больнице. Так что, кроме тебя некому.

— Понятно. — Туман медленно рассеивался. — Я думаю, тебе все же лучше сделать это вместо меня, Пити. Не в службу, а в дружбу.

После того как Пит еще раз объяснил положение дел, Адам окончательно проснулся.

— Да, не думаю, чтобы Тейлор... — начал было Адам, но тут же покачал головой. — Впрочем, чего это я. Этот хренов профсоюз ухайдакает и четвертует меня до обеда.

— На обед, — поправил Пит. — Не пытайся увильнуть, Адам. И в конце концов, это по твоей части.

— С каких это пор бизнес стал по моей части, Пити, уж кому, как не тебе, это знать.

— Но это не совсем бизнес. Это довольно щекотливая ситуация, в которой требуются обаяние, юмор, остроумие...

— Конечно, конечно. Но больше всего здесь требуется время. Тяжелая неделька выпала мне, Пит. У меня график забит. Холли Рид полагается на мою помощь для парной игры в клубе. Я побожился, что помогу Лиз Элман открыть ее новую галерею в среду. И... Ах, черт, совсем забыл! Иен Талкотт ждет меня в Лос-Анджелесе на трехдневный благотворительный турнир по гольфу.

— Смею заметить, старшой, что благотворительность начинается с дома. Словом, нравится не нравится, а эту неделю придется тебе поиграть в другие игры.

Адам издал тяжелый вздох.

— Ну ладно, ладно. Сдаюсь. Так во сколько, ты говоришь, у меня встреча с этим парнем из профсоюза?

— В восемь, — твердо проговорил Пит. — И не с парнем, а девицей.

Адам немного оживился.

— О! Может, все будет не так уж скучно в конце концов.

— Ей пятьдесят два стукнуло — это железная леди, годная лишь на гвозди.

— О! — только и вымолвил Адам.

* * *

Утреннее солнце струило свои лучи в столовую, где Джессика Форчэн, одетая в это дивное утро начальной осенней поры в платье пастельных тонов, с наслаждением завтракала свежеиспеченными сдобными булочками с клюквенным вареньем, запивая их кофе и внимая щебетанию малиновок за окном. В столь ранний час она никого не ждала и собиралась было взять еще одну булочку, как вдруг в комнату вошел Адам. Мало того, что в такое время явление это было чем-то невероятным, Джессика не могла припомнить, когда в последний раз видела внука в таком чопорном деловом костюме цвета военно-морского мундира.