Конан поглядывал на Гаусину с подозрением. Хоть девушка и выглядела совершенно искренней и рассказала, кажется, все без утайки, но варвар не мог отрешиться от мысли о том, что ей сегодня исполняется ровно сто лет, а между тем она выглядит шестнадцатилетней. Холодная вода стекала по ее босым ногам, но Гаусина даже не морщилась. Ветер хлестал ее худенькое тело, едва прикрытое лохмотьями, однако и это не могло заставить ее вздрогнуть.

Стоя рядом с этой девушкой рослый варвар, закутанный в теплый непромокаемый плащ, ощущал с особенной остротой присутствие в ней нечеловеческой крови. Ни одно «человечье отродье» не держалось бы так невозмутимо в ожидании появление мертвого короля с призрачной и смертоносной свитой.

Неожиданно холодный ветер пронесся над лесом – и стих. Наступила полная, мертвая тишина. Ни одна ветка не решалась качнуться на дереве, ни одно животное не ступало лапой на землю. От этого безмолвия закладывало уши.

Издалека донесся равномерный гул, как будто приближалось огромное конное войско.

– Это они, – одними губами прошептала Гаусина.

Конан обнажил меч и стиснул рукоять. Мороз пробежал у него по коже. Глухое ворчание зашевелилось у варвара в горле, точно у дикого Зверя при виде неведомой опасности.

На дороге показались неоформленные темные тени. Хоть ночь и была темной, но сгустки мрака выделялись даже в этой мгле.

Гром копыт нарастал, отзываясь в ушах болезненным гулом. Казалось, тысячи разъяренных варваров колотят в боевые барабаны, готовясь броситься в атаку.

Тьму прорезал багровый огонь. Сначала Конану показалось, что это молнии сошли на землю и мечутся под копытами обезумевших лошадей с пылающими глазницами, но нет – это были факелы в руках призрачных всадников. Теперь можно было видеть развевающиеся рваные плащи и истрепанные стремена, облезлые шкуры лошадей с немыми бубенцами, вплетенными в гривы, седла с обтрепанными кистями.

Впереди скакал всадник непомерного роста. Конь под ним был настоящим гигантом. Пламя вырывалось из раздутых окровавленных ноздрей животного, кровь и пена капали с его губ. Объятая багровым светом корона плотно сидела на голове с редкими бледно-рыжими волосами. Она как будто жгла мертвого короля, причиняя ему страшные страдания. Мука искажала уродливое, наполовину разложившееся лицо, но губы растягивались в улыбке злобного торжества.

В седле перед королем сидела женщина. Она была невероятно высокой и широкой в кости, и все-таки по сравнению с гигантом-королем выглядела небольшой. Черноволосая и бледная, с распахнутыми глазами и раскрытым в беззвучном крике ртом, она льнула к королю. Ее длинное платье развевалось, обнаженные руки хватались за гриву – рукава с них были сорваны.

– Это моя мать, – прошептала Гаусина. Как ни тихо звучал голос девушки, Конан расслышал ее слова.

Рядом с женщиной ехали трое молодых мужчин. В отличие от прочих всадников, они еще сохраняли свои лица, в их глазницах не было огня – они смотрели перед собой живыми глазами, и в их зрачках отражались ужас, огонь и звезды ночи.

То были братья Гаусины…

Король поднял руку, и призрачное воинство остановилось. Снова стало тихо, и тишину эту прорезал негромкий властный голос, звучавший, казалось, из самых глубин преисподней:

– Мы пришли за последней…

Когда смолкли последние раскаты эха, тишина воцарилась вновь. Конан слушал, как бьется его сердце. Гаусина рядом с ним не шевелилась. Киммериец не мог определить – испугана ли она.

– Гаусина! – пронзительно закричала женщина, сидевшая в седле перед королем. – Иди к нам, Гаусина!

И братья девушки подхватили:

– Да, да, иди с нами! Ты должна быть с нами, Гаусина!

Конан шагнул вперед, подняв меч. Король медленно повернул в сторону варвара голову и обжег его взором своих мертвых глаз, – Прочь с дороги, человечишко! – пророкотал король атлантов. – Убирайся!

Конан издевательски захохотал.

– Попробуй прогони меня, мертвец!

Огромный конь выдохнул длинную струю пламени. Киммериец отскочил и набросился на короля сбоку. Удар меча пришелся по коню и задел ногу женщины, сидевшей в седле. Конану показалось, что сталь прошла сквозь пустоту. Но в тот же миг рука, наделенная сверхъестественной мощью, сдавила его горло.

Конан захрипел. Вместо того, чтобы пытаться сорвать пальцы, сжимающие его шею, он выхватил левой рукой кинжал и вонзил его наугад. Раз за разом клинок входил в воздух, но затем Конан поразил нечто твердое и понял, что ему удалось задеть остатки плоти короля атлантов.

Хватка ослабла, варвар освободился и отпрыгнул на несколько шагов.

Шатаясь и заливаясь пылающей багровой кровью, король с трудом удерживался в седле.

– Не любишь доброе железо? – прохрипел Конан. – Я так и знал!

Женщина рядом с королем больше не сидела, выпрямившись. Заливаясь кровью, она поникла в седле, ее голова упала на шею лошади, волосы свесились почти до земли, переплетаясь с облезлой лошадиной гривой.

– Ты убил нашу мать! – кричали братья Гаусины, надвигаясь на Конана с трех сторон.

Призрачное воинство клубилось за их спинами, и невозможно было попять, сколько всадников скрывается во тьме. Копыта лошадей не достигали земли, хотя и грохотали: они мчались по почве иной реальности, нежели та, которую видят глазами и осязают руками обычные люди.

Конан ловко отразил удар длинного меча, направленный ему в голову, и вновь вернулся к поединку с королем атлантов. Теперь призрачный всадник двигался гораздо медленнее: ему мешало железо, застрявшее в его костях.

Гаусина стояла посреди дороги, наблюдая за битвой. Странное сражение – в присутствии безмолвного войска, один живой против четверых мертвецов. Ветра, прилетевшие из неведомых миров, дули в лицо девушки, отбрасывали назад ее спутанные волосы, трепали ее рваную одежду. Она раздувала ноздри, втягивая в себя странные запахи: благовоний и гнили, болотной сырости и жареного мяса, ароматных цветов и смятой травы.

Вслед за запахами прилетели звуки: музыка, голоса. Мелодии тянулись и обрывались, не достигнув наивысшей точки; голоса звали, но останавливались, не закончив произносить имя призываемого. Гаусина болезненно вслушивалась, пытаясь понять происходящее, и ее затягивало все глубже в этот полуоткрывшийся омут.

Неожиданно она различила голос, который звучал яснее всех. Голос мужчины, сильный' и уверенный. Он называл ее «дочерью» и просил быть твердой.

– Дочь, дочь, – повторял он, – дочь, дочь…

И тогда она поняла, кто к ней обращается. – Я здесь, отец! – пронзительно закричала она.

– Не соглашайся с ними! – разобрала она призыв отца. – Не иди к ним! Будь тверда, дочь, будь тверда!

– Я не пойду к ним, – сказала Гаусина. – Я пойду за тобой.

– Я мертвец, – отозвался муж ее матери, – твоя мать убила меня.

– Иди ко мне, – умоляла Гаусина, не замечая, как слезы стекают по ее лицу, – иди в мои объятия, отец, я успокою тебя, я предам тебя земле, если ты мертв, я устрою твою старость, если ты жив…

– Я мертв и молод, мне не нужны твои объятия, и у меня не будет старости, – шелестел голос, постепенно отдаляясь.

И все стихло. Ветер улегся, запахи исчезли.

Гаусина вышла вперед, властно вмешиваясь в битву. Взмах королевского меча задел ее и обрубил прядь ее волос – таким острым был клинок.

Гаусина закричала:

– Отдайте мне отца и уходите! Громовой хохот был ей ответом.

– Забирайте мою мать! Забирайте моих братьев! – кричала девушка. – Я отдаю их тебе, король атлантов! Но взамен я желаю забрать моего отца!

Битва остановилась. Конан опустил меч, тяжело переводя дыхание. Он ни на мгновение не верил, что мертвый король, предводитель Дикой Охоты, согласится пойти на уступки. Но киммериец был благодарен Гаусине за то, что она позволила ему передохнуть: бой сразу с четырьмя практически неуязвимыми противниками измотал даже варвара.

– Зачем тебе отец? – гремел голос короля. – Он давно умер!

– Не твое дело! – дерзко отвечала Гаусина. – Мне нужен отец, пусть даже и мертвый, а ты бери себе четверых.

– Я возьму тебя! – сказал король, низко наклоняясь к девушке с седла.

Совсем близко она увидела его лицо: безносое, с широкой щелью беззубого рта, с провалами глазниц, где пылало адское пламя. Как завороженная уставилась Гаусина в эти глазницы и уже различала на дне их копошащихся демонов со смеющимися образинами…

– Нет! – взревел Конан, бросаясь к королю и нанося ему в прыжке мощный удар.

Прямой киммерийский меч обрушился на шейные позвонки мертвеца и перерубил их. Голова с короной отлетела с шеи и покатилась по земле, оставляя за собой пылающий след.